Балинт не отозвался.
— Вижу, ты со мной не согласен, — сказал Нейзель. — Так?
Балинт вскинул голову. — Так!
— Ну что ж, — кивнул Нейзель. — И железо долго бить приходится, покуда оно форму свою примет. Да я и не люблю таких, кто в два счета меняет взгляды. В Объединение молодых рабочих[101] вступил?
Балинт снова покраснел. — Нет еще.
— Ладно, — сказал Нейзель, — как-нибудь поговорим с тобой и об этом и о газете тоже. Сколько ж тебе сейчас лет?
— Семнадцать исполнилось, — стиснув зубы, проговорил Балинт, — а я все еще ничего не достиг.
Нейзель опять пристально, изучающе посмотрел на подростка.
— Голову не вешай! — сказал он твердо. — Главное, чтобы вышел из тебя человек справедливый, ведь справедливость — единственное, что отличает человека от животного.
— Вот-вот! — воскликнул Балинт. — Потому-то у меня беда за бедой!
— Ладно, и об этом поговорим вскорости, — сказал Нейзель, положив Балинту руку на плечо. — Что ты делаешь по воскресеньям у Рафаэлей?
— Мы книжку одну читаем, крестный, — опять вспыхнул до ушей Балинт.
Нейзель покивал. — Юлишке-то сколько лет?
— Пятнадцать.
— Гм, пятнадцать? И какую книжку вы с ней читаете?
— Виктора Гюго «Отверженные», — с пылающим лицом сообщил Балинт.
— Название хорошее, — сказал Нейзель. — Давно читаете?
Балинт подумал. — Полгода. И еще на полгода осталось.
— Хватит на нее и первых полгода, — рассудил Нейзель. — Я возьму для тебя одну книжку из библиотеки, «Мать» называется, вот ее почитайте. В обед получишь.
— Спасибо, крестный, — сказал Балинт растроганно. Нейзель остановился, протянул ему руку.
— Тебя здесь большие дела ожидают, Балинт, — сказал он, — и нужно много учиться. Я хочу, чтоб из тебя настоящий человек вышел, чтобы я когда-нибудь гордился тобой. Венгерскому рабочему классу нужны настоящие люди.
Балинт был взволнован: никогда еще его крестный отец не высказывал так открыто доверия и уважения к нему. Он стоял, словно вкопанный, и глядел Нейзелю вслед; широкая, но уже начавшая горбиться спина удалялась среди оживленной воскресной толпы, словно продвигалась к определенной цели — к невидимой аллее старости, вступив на которую, человек начинает стремительно уменьшаться и в дальнем ее конце исчезает навеки. Только сейчас Балинт осознал, как ослабел за последнее время крестный душою и телом; да и слова его, произнесенные на прощанье, имели такой стариковский привкус, что сердце у Балинта дрогнуло, пронзенное любовью и жалостью. Что его гложет, спрашивал он про себя.
В тот день Балинт был так рассеян, что Юлишка под конец надулась, а Рафаэль выиграл все партии подряд. Даже в понедельник, в цеху, его не покидало затаившееся в корешках нервов раздумье.
Балинт работал в мастерских уже девять месяцев. И во сне и наяву его не покидали две тревожные мысли: когда наконец его поставят к токарному станку и кто из двух токарей по металлу будет учить его — Славик или дядя Пациус? Пациуса он знал мало, хотя инстинктивно к нему тянулся, видя склоненное над станком худое лицо с мягкими усами; но при Славике жизнь станет адом — в этом Балинт не сомневался.
Ответ на оба вопроса пришел одновременно и неожиданно.
Как-то холодным октябрьским днем господин Богнар позвал Балинта в контору, приказал растопить железную печку; так Балинт стал свидетелем разговора, который и сам по себе засел у него в голове, но последствия которого заставили его крепко задуматься. К Богнару вошел незнакомый рабочий, оказавшийся токарем по металлу, и стал просить работы. Богнар отказал ему. Токарь не уходил. Уже семь месяцев он без работы, согласен и на меньшую почасовую плату, говорил он бессильным, глухим и осипшим голосом; его голова склонялась вслед неуверенным, спотыкающимся словам, как склоняется мать вслед робко шагающему младенцу; в сутулой спине, гнувшейся перед столом Богнара, хребет заменяла тоскливая безнадежность.
— Я же сказал, мест нет, — повторил господин Богнар.
Человек продолжал стоять.
— Поймите же, приятель, — проговорил Богнар, — чтобы взять вас, мне пришлось бы кого-то уволить.
— Я и за тридцать филлеров почасовых пошел бы, — сказал токарь, сминая в руках шляпу.
Уходя, Балинт еще раз хорошенько разглядел его: у безработного было славное лицо, а на лбу, в глазах, вокруг рта — горькая робость человека, положенного на обе лопатки. Подросток жалел его, но в жалости колючкой засела мысль: этот человек нищетою своей хочет лишить кого-то хлеба. Впрочем, Балинту и в голову не пришло бы, что услышанный разговор будет иметь продолжение, если бы на четвертый день, в субботу, Славик не получил нежданно-негаданно расчет, а в понедельник его место не занял бы тот самый рабочий. Еще один токарь стал к третьему, до сих пор простаивавшему станку, — его привел в цех Битнер; как вскоре выяснилось, он был родственник кого-то из профсоюзного руководства. Взяли и третьего ученика, а в середине недели смонтировали огромный, до потолка, долбежный станок и два станка для шлифовки подшипниковых колец; все три станка получены были в кредит от немецкой фирмы.
101
Юношеская организация, объединявшая в основном ремесленное и торговое ученичество; в описываемое время руководилась социал-демократами левого крыла.