Люси научила Кейт пользоваться дрелью и вешать полки. Люси не брила подмышки и не пользовалась дезодорантом. Стоя вблизи, Кейт чувствовала ее мускусный запах. Прогулка по городу с Люси была образовательным курсом – ее наметанный глаз охотника видел дрова для дровяной горелки, винные ящики, из которых потом легко соорудить полку, еду из супермаркета, у которой только истек срок годности. Люси шла легко, как будто по лесу. Как будто в любой момент могла стать или охотником, или жертвой.
Ритм жизни установился сам собой. Раз в две недели Кейт ходила на регистрацию в центр занятости, и раз в месяц на ее счет поступало пособие по безработице. Оно было совсем небольшим, но его хватало, чтобы покрыть расходы на съем небольшой спальни и покупку дешевой еды. Кейт была рада, что ее привычки были скромны, а потребности невелики. Эстер сказала ей, что в кафе на другом конце города, где она работает, открылась вакансия. Кейт устроилась и ездила на работу на велосипеде. В конце первой смены ей заплатили из кассы наличными. В первый раз было тяжело – она чувствовала себя обманщицей. Кейт рассказала об этом Эстер, но та ее не поняла. «Ты знаешь, сколько британское правительство тратит на вооружение? – спросила она. – К тому же, это временно, пока ты не встанешь на ноги».
По выходным они спускались к набережной, пили сидр и любовались закатом, наблюдали, как стаи скворцов собирались около пирса, как пролетали огромными облаками на фоне вечернего неба.
Люси и Эстер относились к той категории молодых людей, которые любили говорить о разном. Говорили о капитализме, социальной иерархии, вертикали власти и возможности перемен и даже планировали «мероприятия». Кейт не знала, что это в точности, пока однажды поздним летом на рассвете Люси не постучала в дверь ее спальни и не велела ей быстро собираться. Кейт натянула свитер и спортивные штаны, и они выехали на Хай-стрит. Там Люси остановила фургон и велела Кейт пересесть за руль. Она подчинилась и нервно следила за Люси, которая, закрыв лицо банданой, аккуратно выводила краской из баллончика на фасаде магазина спорттоваров слово SLAVERY [14], стилизуя V под логотип Nike. Наконец Люси запрыгнула в фургон и крикнула Кейт, чтобы та трогала. Что Кейт и сделала – резко ударила по газам. Она чувствовала себя то ли Бонни, то ли Клайдом.
Кейт снова начала читать, самое разное – Хомского, Кляйна и Э. П. Томпсона. Стала присоединяться к обсуждениям. Поначалу ей было странно слышать собственный голос – слишком много времени прошло с того момента, когда она чувствовала, что ей есть что сказать. Кейт начала думать, что Оксфорд, это место силы – место, которое, она надеялась, наделит властью и ее, – лишило ее собственного голоса, точнее, она сама добровольно от него отказалась. Но может быть, думала она, ее голос просто затаился. Может быть, ей только нужно было пойти по следу хлебных крошек, чтобы обрести его вновь.
Она, Люси и Эстер ездили в Лондон и митинговали на улицах. Они сами шили наряды. Надевали дутые костюмы в полоску, протестуя против показного шика толстосумов. Устанавливали на велосипеды стереосистемы на солнечных батарейках, которые пускали мыльные пузыри в толпу. Прохожие останавливались и качали бедрами в такт музыке.
По понедельникам утром Кейт ходила на уроки танцев. Тренер включал громкую музыку, и люди всех возрастов начинали бешено двигаться, потеть и кричать. Иногда, когда музыка была особенно громкой, кричала и Кейт. Но никто не обращал внимания, потому что именно ради этого люди туда и приходили. Кейт осознала, что она была очень зла. По-настоящему в ярости.
К гневу примешивалось что-то еще.
Однажды утром в комнате Кейт Люси случайно нашла антидепрессанты.
– Зачем тебе это нужно? Тебе не нужны антидепрессанты, – начала Люси. – Тебе просто нужны друзья получше.
Тогда она выбросила таблетки и стала ждать срыва, который казался ей неминуемым, но почувствовала только облегчение – туман рассеивался.
Где-то в глубине души Кейт знала, что сказала бы Ханна, если бы увидела ее, как высмеяла бы ее мошенничество с пособиями по безработице, распитие сидра, танцы и любование закатами. Но Кейт было уже все равно.