Аарон крикнул:
— Принс!
Окрики, казалось, лишили мальчика всех сил. Он, с побелевшим лицом, упал прямо на руки Таво.
Мама уже стояла, уткнувшись исказившимся от боли лицом в папино плечо.
— …и одну из моих белых птичек, — услышал Лок.
— Принс, подойди сюда, — приказал Аарон.
Принс приблизился. Движения его были угловатыми и дерганными.
— А теперь, — сказал Аарон, — ты пойдешь домой с Даной. Она очень сожалеет, что упомянула про твою руку. Она не хотела оскорбить твои чувства.
Мама и Папа с удивлением взглянули на Аарона.
Аарон Ред повернулся к ним. Единственное, что Лок нашел у него красного[5], так это уголки глаз.
— Вы понимаете, — он выглядел очень усталым, — я никогда не упоминаю о его дефекте. Никогда, — он выглядел очень расстроенным. — Я не хочу, чтобы он чувствовал себя неполноценным. Я абсолютно никому не позволяю указывать на то, что он не такой, как все. Вы не должны говорить об этом в его присутствии. Понимаете? Совсем не должны.
Отец все еще порывался что-то сказать, но какое-то смущение не давало ему вымолвить ни слова.
Мама глядела то на мужчин, то на свою руку. Она поддерживала ее другой и осторожно поглаживала.
— Дети, — сказала она, — идемте со мной.
— Дана, ты уверена, что сможешь…
Мама остановила его взглядом.
— Идемте со мной, — повторила она. Они вышли из-под тента.
Около входа стоял Таво.
— Я пойду с вами, сеньора. Я провожу вас до дома, если хотите.
— Конечно, Таво, — ответила мама. — Спасибо. — Руку она прижимала к животу.
— Этот мальчик с железной рукой, — Таво покачал головой. — И девочка, и ваш сын. Это я их привел сюда, сеньора. Но они попросили меня, понимаете. Они сказали, чтобы я привел их сюда.
— Я понимаю, — сказала мама.
Возвращались они не через джунгли, а по широкой дороге, проходящей мимо причала, с которого акватурбы доставляли рабочих на подводные рудники. Высокие конструкции покачивались на воде, отбрасывая на волны двойные тени.
Они дошли до ворот парка и Лок вдруг почувствовал боль в желудке.
— Подержи его голову, — велела мама Таво. — Видишь, это возбуждение не пошло тебе на пользу, Лок. И опять ты пил это молоко. Тебе стало лучше?
Он ничего не сказал о роме. И запах под навесом, и аромат, исходящий от Таво — все это помогало сохранить тайну. Принс и Руби спокойно смотрели на него, изредка поглядывая друг на друга.
Наверху мама привела электронного сторожа в порядок и проводила Принса и Руби в их комнаты. Потом она зашла в детскую.
— Мамочка, тебе все еще больно? — спросил Лок с подушки.
— Да. Ничего не сломано, хотя сама я удивляюсь, почему. Как только я уложу тебя, мне надо пройти обследование на медицинском аппарате.
— Они хотели пойти, — проговорил вдруг Лок. — Они сказали, что хотят посмотреть, куда вы все ушли.
Мама села на постель и стала гладить его по спине здоровой рукой.
— А тебе самому разве не хотелось посмотреть хотя бы самую капельку?
— Да, — признался он, помолчав.
— Я так и думала. Ну, как твой желудок? Мне не нравится этот разговор. Я никак не могу понять, как это соевое молоко может быть тебе полезно?
Он опять ничего не сказал про ром.
— А теперь спи, — она направилась к двери детской.
Он помнил, как она коснулась выключателя.
Он помнил луну, затемняющуюся поворачивающейся крышей.
Лок всегда ассоциировал Принса Реда с появлением света.
Он сидел раздетый около бассейна на крыше, к экзамену готовясь по петрологии, когда багряные листья около колеблющегося входа задрожали. Стеклянная дверь гудела от сильного ветра. Башни Арка, сплющенные, чтобы противостоять ветру, казались перекошенными за сверкающим на стекле инеем.
— Папа, — Лок выключил читающий аппарат и поднялся. — Эй, я считаюсь третьим по высшей математике. Третьим!
Фон Рей в отороченной мехом парке, прошел сквозь листья.
— И это называется ты готовишься к экзаменам. Не лучше ли было пройти в библиотеку? Разве ты можешь сосредоточиться, когда все кругом тебя отвлекает?
— Петрология, — сказал Лок, поднимая свой диктофон. — Мне вообще-то и не надо к ней готовиться. Я уже имею отличную оценку по этому предмету.
Лок только в последние несколько лет научился обходить родительское требование быть совершенством. А научившись этому, понял, что эти требования являлись, по существу, ритуальными и ненужными, и если их отбросить, открывался путь к общению с сокурсниками.