— Очень славная девушка, — говорила миссис Уайленд. — Как она мило хозяйничала на ферме, — я просто любовалась ею! В Париже она была украшением маленького артистического кружка, но ее не считали там домовитой или деловитой.
Эбнер возвратился мыслью к уютной кухоньке на ферме. Разве можно было сравнить услуги нанятых людей, — пусть умелых и опытных, — с... с трогательной заботливостью и внимательностью такой радушной хозяйки, как... как Медора Джайлс.
— Быть может, просто ей не представлялся случай показать себя, — добродушно заметил Уайленд. — Не часто встретишь такую девушку, одновременно талантливую и практичную, как мисс Медора Джайлс. Не то, что юная Клайти Саммерс...
— Не надо осуждать Клайти, — строго сказала его жена.
— Клайти все-таки ужасно забавна, — продолжал Уайленд, качая головой и усмехаясь, — где бы ни появилась, непременно что-нибудь выкинет. Следующего выступления надо, по-видимому, ожидать на студенческом балу. Вы, конечно, будете там? — обратился он к Эбнеру.
— Благодарю вас, я не пью вина, — сказал Эбнер служанке, прикрывая бокал своей большой рукой. — На бал? Не думаю. Я ведь никогда...
— Почему бы вам не развлечься? — заметила миссис Уайленд. — Там будут многие ваши друзья, и мы в том числе.
— Конечно, — подтвердил Уайленд, взглянув на нетронутый бокал гостя, — Эдит попечительница бала, — так, кажется, это называется. Мы поможем принять гостей, посмотрим торжественный марш и танцы.
— Мне хочется придумать для Медоры какой-нибудь подходящий костюм, — сказала миссис Уайленд, — она так хороша собой, в ней столько изящества. Редко где найдешь такой правильный профиль, такие тонкие темные брови...
Поскольку за столом сидели дети, миссис Уайленд пришлось облечь свои восторги по поводу ума и душевных качеств Медоры в форму обдуманных обобщений и изящных иносказаний. В добродушном тоне миссис Уайленд проскальзывали покровительственные нотки: она ведь беседовала с провинциалом о провинциалке. Восхваляя сельских жителей, она косвенно сделала комплимент и самому Эбнеру. Смышленые дети жадно ловили каждое слово, догадываясь о многом, и вскоре невидимый образец совершенства стал тревожить их воображение. Раскрыв глаза, они смотрели на широкоплечего Эбнера, который не обращал на них никакого внимания (его, недавно так пылко защищавшего детей, интересовали не столько живые дети, сколько «дитя» вообще), смотрели с нескрываемой завистью: еще бы, он был знаком с самой Медорой! Весь вечер потом они приставали к родителям с расспросами, скоро ли эта удивительная дама появится у них в доме.
Обед в доме Уайлендов имел для Эбнера важные последствия: во-первых, после разговора с доброжелательной, тонко разбирающейся в людях Эдит Медора всецело завладела его мыслями; во-вторых, он съехал с квартиры миссис Коул; простота ради простоты не привлекала его более. Безукоризненно чистые покрывала и занавеси на ферме Джайлсов и роскошная обстановка в доме Уайлендов склонили его к этому шагу. Линялая, пыльная дорожка миссис Коул теперь оскорбляла его взгляд, а трудовые руки Мэгги, которая, кроме того, что прислуживала за столом, делала и много черной работы, стали раздражать его.
— Я неблагодарная, привередливая свинья, — бормотал Эбнер, когда его чемоданы и сам он готовы были покинуть старое жилище. — Эти люди были так добры ко мне, а маленькая Мэгги сделала бы для меня все что угодно (маленькая Мэгги была для него бесполым двуногим существом, не заслуживающим никакого внимания, хотя бедняжка втайне благоговела перед ним), но что поделать, я не могу жить здесь!
Несколько дней спустя, когда Бонд решил навестить Эбнера, обиженная миссис Коул сообщила ему, что ее жилец переехал на новую квартиру.
— Не пойму я что-то мистера Джойса, — с обидой сказала она.
Бонд спустился по лестнице, задумчиво насвистывая модную песенку.
— Что бы нам надеть на этот бал? — спросил Джайлс, состроив гримасу и забавно растягивая слова.
Бонд рассмеялся. Эбнер, отдыхавший на диване под турецким пологом, прислушался. Медора отложила этюд своего брата и взглянула на Эбнера.
— Ума не приложу, — ответил Бонд. — Так надоели на балах все эти Ромео, Мефистофели и ковбои. Я подумал, — не появиться ли мне в виде этакого полуджентльмена, этакого bozzetto[19] джентльмена?
— Как же, собственно, вы нарядитесь?
— Так, как вы привыкли меня видеть. Пойдут в ход все поношенные вещи: фрак с лоснящимися швами и потертыми обшлагами, манишка, которую чаще видят на мне, чем у прачки, ботинки, уже достаточно побродившие по свету и не раз чищенные суконкой. Повяжу черный бант в знак того, что я не вполне светский человек и показываюсь в хорошем обществе лишь изредка. В довершение всего надену черный или коричневый котелок.