Медора улыбалась: она была довольна. Бонд очень кстати обратил все в шутку. Может быть, Эбнер поймет наконец, что одеться так или иначе еще вовсе ничего не означает и не обязательно ведет человека к духовной и моральной гибели.
Эбнер молчал. В конце концов ему, кажется, придется пойти на этот глупый бал: и Медора, и Стивен, и все так на этом настаивают. Но он не фат, его гардероб состоит из добротной, аккуратной, повседневной одежды. Будучи у Уайленда, он отверг вино, а теперь он отвергнет фрак.
Медора, понимавшая, что семена светского воспитания попадают не на бесплодную почву, улыбнулась и пытливо посмотрела на Эбнера.
— Миссис Уайленд пригласила вас к себе на вечер?
— На вечер? Какой вечер?
— Я так и знала, что она не решится. Вы до смерти напугали ее.
— О чем вы говорите?
— На той неделе она думает собрать у себя друзей — послушать музыку, — кто-нибудь почитает. Но вы так строго осудили общество, что она не заикнулась о своем намерении. А ей хотелось, чтобы вы прочитали отрывки из «Нашего измученного мира»...
— Но... — начал было Эбнер.
— Соглашайтесь, — вставил Бонд, — и я тоже кое-что прочту.
— Но у меня и в мыслях не было обижать ее. Однако все, что я говорил, чистая правда.
— Она, собственно, не обижена, — улыбнулся Джайлс. — Только слегка напугана. Вы, наверное, были колючим.
— Что поделать! Во мне все кипит, когда я слышу о таких вещах...
— Я вас понимаю. Всех нас что-нибудь задевает, и мы подчас слишком горячимся.
— Так вы почитаете, не правда ли? — спросила Медора. В голосе ее зазвучали умоляющие нотки.
— На следующей неделе я занят, — ответил Эбнер, рассчитывая в отсрочке найти спасение. — Наконец уладилось с моей поездкой, намечены дни выступлений. Я еду на Восток со своими книгами, может быть прочту несколько лекций.
— А как далеко? В Нью-Йорк?
— Может быть, и в Нью-Йорк, — сдержанно ответил Эбнер.
— И надолго вы покинете нас? — живо спросила Медора.
— Недельки на две, а то и на три, — благодушно проговорил Эбнер, тронутый ее вниманием. — Думаю, мне есть что сказать тамошним жителям.
Медора задумчиво опустила глаза: раз уж обмен знаниями необходим, остается надеяться, что не Эбнер кое-чему научит Восток, а Восток многому научит Эбнера.
Два потока ярко наряженных юношей и девушек соединились, и молодежь группами, по четверо, по восемь, по шестнадцать человек, двинулась торжественным маршем. Эбнер, сидя возле Эдит Уайленд, с каким-то тревожным восхищением наблюдал за развертывающимся перед ним зрелищем. Юдокси Пенс заняла место у противоположной стены, и, когда взгляды их случайно встретились, она улыбнулась и закивала, как бы говоря: «Прелестно! Очаровательно! Не правда ли?» Эбнер спохватился: лицо, по-видимому, выдавало его чувства; он постарался придать себе важный и холодный вид и ответил сдержанным кивком. Эбнер надел свой двубортный сюртук и батистовый галстук; на Эдит Уайленд был строгий темный костюм: она ведь предполагала только постоять где-нибудь в сторонке у дверей вместе с женами преподавателей Академии художеств; теперь она присела возле Эбнера и знакомила его с гостями в черных фраках, — а их было много; они мелькали и в самом шествии, вперемежку с матросами, индейскими вождями и веселыми юношами, словно сошедшими с картин Перуджино[20]. Вот прошел Джайлс в темном шелковом плаще флорентинского аристократа времен раннего Возрождения — в плаще, который как бы скрывал его равнодушие к развлечению, слишком привычному и наскучившему. Вот Маленький О’Грейди в запачканной гипсом голубой блузе, надетой поверх поношенного коричневого костюма, выдавал себя за Фидия[21]; с медлительной грацией проплыла Медора, одетая жрицей друидов; вот прошла художница-миниатюристка мисс Уилбер, изображая собой мадам Лебрен[22] — неизменную участницу всех костюмированных вечеров.
Над колыхавшейся толпой возвышались десятки остроконечных колпаков с длинными вуалями, какие носили французские женщины в средние века. Известный парижский художник недавно выставил в галереях Академии свои фрески, и под их впечатлением больше половины студенток всех курсов понадевали эти своеобразные головные уборы и выступали в старинных пышных платьях из какой-то легкой ткани с прихотливым узором, — предполагалось, что в глазах снисходительной, дружелюбно настроенной публики эти платья сойдут за богатые парчовые наряды. Многие юноши, выдерживая стиль тех же фресок, красовались в куцых камзолах-с меховыми отворотами и узких в обтяжку штанах.