— Но сколько хлопот! — робко возразил Дэффингдон. — А время, а расходы на костюмы!
— Можно даже расширить тему, — продолжала Вирджилия, пропуская его восклицание мимо ушей, — и показать чеканку монет, размен денег и все такое. Подумайте только, какие новые возможности: посредники в Коринфе, менялы на римском Форуме... Вспомните о дукатах, отчеканенных по рисункам да Винчи и Челлини! А все эти византийские монеты в книге Гиббона[35] — их особенно много в издании для студентов. Там имеются даже ассирийские таблички — вы, конечно, слышали о том, что были найдены записи древнего вавилонского банка. Подумайте о костюмах, архитектуре, ассирийских бородах, рельефах с изображением крылатых львов и обо всем остальном. О боже мой, да тут работы для целого десятка художников, а то и больше. Я так и вижу перед собой эти люнеты! — воскликнула Вирджилия, схватив лист бумаги и вырвав у Дилла из рук перо.
— Для десятка? — пробормотал он. — Да этого хватит на сотни!
— Чепуха! — отрезала она. — Четверо или пятеро вполне справятся. Вы с Джайлсом...
— В Академии надеются, что их тоже пригласят, — заметил Дилл. — Так что третьим будет какой-нибудь преподаватель, ну, а четвертым кто-либо из «Крольчатника».
— В таком случае, по три сюжета на каждого, — подсчитала Вирджилия. — Итак, спешите — и вы победите. Кстати, я упомянула о Фидоне[36] из Аргоса? Он одним из первых начал чеканить деньги. Кроме того, был еще Этельстан[37], упорядочивший чеканку монет у древних саксов...
Дилл вышел на улицу и только тут, вдыхая прохладу звездной ночи, пришел в себя. Он чувствовал себя так, словно выплыл из водоворота или чудом уцелел под стремительным низвержением водопада. Интерес Вирджилии к его работе, ее энтузиазм и желание помочь вознеслись и нависли над ним, подобно высокой, массивной стене, которая вдруг обрушилась; его ушибло обломками, известковая пыль засорила ему глаза и забилась в легкие.
«Какой ум! — думал он. — Какая отзывчивость, какие знания!» До сих пор никто не предлагал ему своего сотрудничества так пылко и так настойчиво. Он сомневался, что когда-либо прежде Вирджилия проявляла такой интерес к делам другого человека. И, разумеется, были основания предполагать, что Ричард Моррелл, создавая свой «Булавочно-игольный синдикат», так и не добился ее расположения и поддержки, — ведь недаром Вирджилия обошлась с ним столь бесцеремонно, что в свете целых две недели сплетничали и злословили на его счет.
Дэффингдон задумчиво брел по тихой улице, и внезапно в нем поднялось чувство глубокой благодарности и потребность выразить его в самой рыцарственной форме. Он представил себе, как берет Вирджилию за руку — мягко, нежно, чтобы не испугать ее, и смотрит ей в глаза так пристально и страстно, как только допустимо правилами приличия; ему уже слышался его собственный голос, дрожащий ровно настолько, насколько это может позволить себе истинный джентльмен, его собственные слова, которые не оставят у нее сомнений в том, сколь высоко он ценит ее как любителя искусств и как женщину. Ну конечно же, как только осуществится это грандиозное предприятие, он сможет сказать ей все, что переполняет его, и будет верен каждому своему слову. Вирджилия оставалась глуха к тому, что ей говорили другие, — у него же были основания надеяться на ее благосклонность.
Затем он внезапно представил себе, как много нужно затратить времени на просмотр альбомных иллюстраций в библиотеках, сколько недель, а то и месяцев потребуется на составление различных эскизов, компоновок, набросков в цвете, какие предстоят расходы на натурщиков, на костюмы, на различные аксессуары. Но по мере того как Дэффингдон успокаивался, в нем возникало чувство легкого, приятного самодовольства, и от этого переставали ныть его ушибы, а засоренные глаза начинали яснее видеть. Да, она верила в него. Эта незаурядная, образованная молодая женщина, не задумываясь, подарила ему свои необъятные познания; она возложила на его плечи работу двадцати человек и была уверена, что он без труда справится с ней. Он не должен ее подвести. К счастью, она допускала сотрудничество его коллег.