— Понимаешь, Наука разгоняет летучих мышей, то есть невежество, — объяснял он Прочнову на следующий день, — а Демократия преследует бесенят или, может быть, демонов, — то есть аристократию. Между ними в самом центре я леплю движущуюся Колесницу Прогресса. Я еще не продумал до конца, как это все скомпонуется, и будет зверски трудно изобразить в таком ракурсе лошадей. Но, будь уверен, через недельку я соображу что-нибудь. Кстати, Игнас, позволь мне сказать кое-что. Твою аллегорию скорее поймут, если... Послушай, ты решительно отвергаешь предложения Хилла, а?
— Отвергаю, — ответил Прочнов с величайшим презрением.
— Ну вот, твоя аллегория будет лучше принята, если ты включишь портреты некоторых из наших девяти знаменитостей. Гирландайо[48] и Гольбейн пускались, между прочим, на такие трюки, да и многие другие тоже. Разве не замечательно выглядела бы бородка Эндрю Хилла на фигуре Благородства? А если ты захочешь как-то выразить свою признательность Роско Орландо в этой композиции, покажи его в виде Процветания. Чтобы уравновесить его бакенбарды, нарисуй два рога изобилия вместо одного...
— Ну нет! — решительно ответил Прочнов.
Он никогда не позволял себе насмехаться над своими излюбленными художниками и острословить по поводу искусства.
— Ладно, ладно, успокойся, — смутился Маленький О’Грейди. —Я как раз проделываю такую штуку с Саймоном Розенбергом — он будет у меня главным демоном аристократии.
Но Прочнов даже не улыбнулся, и Маленький О’Грейди, тщетно попытавшись не уронить свое достоинство, улизнул, потрясенный до глубины души, что, впрочем, с ним бывало в тех редких случаях, когда кому-нибудь удавалось взять над ним верх.
— Интересно, почему он так раздражен? — бормотал он, возвращаясь к «Колеснице Прогресса».
Прочнов скоро забыл о Маленьком О’Грейди и с удвоенной энергией набросился на работу. Он серьезно относился и к себе, и к своему искусству, и вообще ко всему на свете. Но особенно серьезно — к ближайшему будущему и к той роли, которую, возможно, сыграет в нем Пресиоза Макналти. О’Грейди — беспечный холостяк, непременный друг всех и каждого и слишком большой поклонник слабого пола вообще, чтобы выделить какую-нибудь одну из его представительниц, мог подшучивать над жизнью и над своей работой, как ему заблагорассудится. Однако он, Прочнов — человек с такими пылкими и честолюбивыми стремлениями, но с очень скромными средствами для достижения своих целей, отнюдь не мог тратить время на пустяки.
Пока Игнас Прочнов приспосабливал науку, демократию и прогресс для служения финансам, Пресиоза, в честь которой был предпринят этот титанический труд, завтракала с Вирджилией Джеффрис в клубе «Хлыст и Шпора». Теплая, бесснежная погода и сухие, твердые дороги соблазнили администрацию пойти на риск и открыть клуб еще до окончания зимы; предполагалось, что любителей свежего воздуха, желающих приятно скоротать время в ожидании весенних дней, найдется достаточно, чтобы затея оправдала себя.
Вначале Пресиоза колебалась. Но недаром Вирджилия умела вкладывать в пожатие своей холодной, изящной ручки самое дружеское чувство и придавать своим холодным, узким глазам самое теплое, ласковое выражение. К тому же Пресиоза не отличалась злопамятностью и так и не могла придумать тех язвительных слов, которые когда-то собиралась бросить в лицо Вирджилии.
Вирджилия пригласила Элизабет Гиббонс, от которой во всех подробностях узнала историю с портретом, в надежде сделать ее своей союзницей, если уж не выгорело дело с отцом. Были приглашены также Дилл и его сестра Джудит — им предстояло разыграть перед внучкой Джеремии Макналти и сторонницей конкурента роль милых, очаровательных собеседников. Кроме того, Вирджилия не забыла двух-трех молодых людей, предоставив им счастливую возможность пополнить узкий круг наскучивших знакомых за счет юной, свеженькой особы.
В большом камине столовой потрескивало пламя, кое-где виднелись маленькие группы случайных посетителей; только это и оживляло холодную пустоту огромного светлого помещения с голыми стенами, заставленного никем не занятыми столами и стульями.
Пресиоза рассматривала этот завтрак как своего рода событие и потому с особой тщательностью отнеслась к своему туалету; других молодых женщин она нашла чересчур просто одетыми и удивлялась, как они могут вести себя с такой непринужденностью. От Пресиозы не укрылось, что эти молодые женщины сначала рассматривали ее с легким любопытством, бросая вопрошающие взгляды на очаровательную выдумщицу Вирджилию, а потом вообще перестали замечать ее. Они, конечно, не сомневались, что видят здесь Пресиозу в первый и последний раз и не собирались докучать Вирджилии расспросами, как и почему оказалась среди них эта особа. Пресиоза почувствовала себя совсем чужой.