— Узнаешь тессеру[77], Тит? Где хвост? Где ухо? Ты потерял их, а я вот храню свою часть! Помнишь снежную бурю на Апеннине? Ты принес меня, почти замерзшего, в пастушью хижину, оттирал, отпаивал горячим вином, отогревал у очага… Забыл? А потом, когда буря утихла, ты привел… да нет — принес меня к себе в дом. Я прожил у вас до весны. Мы присматривали с тобой за скотом, ходили на охоту. Помнишь Кимвра? Рыжий, лохматый, неустрашимый, любящий… Это был пес! Я людей стал забывать, Тит, а вот Кимвра помню. Иногда он мне снится. А вечерами мы сидели у очага возле твоей матери и слушали и не могли наслушаться ее рассказов о старых временах. И, когда она вставала, она опиралась одной рукой на твое плечо, а другой на мое и говорила, что боги, отобрав у нее одного сына, послали ей взамен другого. А твоя маленькая сестра засыпала у меня на коленях, и я на руках относил ее в кровать. А перед тем как мне совсем уйти, мы проговорили с тобой до утра. Я сказал тебе, что не назвал своего настоящего имени, что я скрываюсь, а ты ответил, что тебе нет дела ни до моего имени, ни до моих проступков, что я тебе друг и брат — и в этом все. И ты вырезал в ту ночь эту собаку и дал мне ее со словами, что по ней мы найдем и узнаем друг друга.
Тит машинально полез рукой за пазуху. Из кошелька, висевшего на шее, вытащил кольцом завитой хвост и длинное ухо с тщательно вырезанными завитками и дрожащими пальцами приложил их к деревянной фигурке.
— Вот мы и нашли друг друга… — прошептал Каталина. — А лучше бы мне было замерзнуть в ту ночь!..
И Тит, с трудом сдерживавший рыдания, увидел, как по лицу одного из самых страшных приспешников Суллы катятся крупные, горькие слезы.
Каталина опомнился быстро.
— Тит, тебе надо уйти из Рима. У Суллы длинные руки, а Тит Фисаний — фигура приметная. Оставь, кстати, свой перстень у меня, придешь за ним после… Твой племянник? Ему будет мало толку от твоей гибели, а тебя, конечно, выследят и схватят. Эта гадина, которая тебя привела, ищейка превосходная. Откуда он тебя знает?.. Ты его приколотил? Жаль, что не насмерть… Я тебя не отпущу, оставайся у меня — здесь ты в безопасности. Где ты живешь? Я пошлю разузнать о Никии Геласима. На него можно положиться: не выдаст и не продаст. Этот раб благороднее всех свободных римлян… Ну, давай все-таки выпьем друг за друга!
Тит выбирает себе новую профессию
Никий исчез. Геласим безуспешно разыскивал его до позднего вечера. Он узнал только, что мальчик в тот день, когда схватили Тита, вернулся домой, когда уже стемнело. Сосед — сапожник, сидевший в том же кабачке, где выпивали солдаты, бросившиеся на помощь Фуфию, — рассказал ему, что дядю взяли и куда-то повели. Мальчик выслушал его молча, ушел к себе, а поутру его уже никто не видел.
— Если он в Риме, его найдут мои сыщики: я разослал опытнейших, — утешал Тита Катилина. — Самого Мария так не разыскивали, как твоего малыша. Поверь мне, он будет цел и невредим, а вот с тобой дело сложнее. Сотый раз говорю тебе: уехал бы ты в Грецию, в какую-нибудь глушь, в Акарнанию[78], что ли!
— И я оставлю здесь скитаться мальчика, одного, беспомощного, одинокого? О Греции и не говори мне!
— И еще осла называют упрямым! Куда ему до самнита! Но, если ты хочешь бродить по Италии, тебе надо придумать какое-то занятие.
— Я буду тесать могильные плиты.
— Превосходно! Являешься ты в какую-нибудь Америю[79] или Нолу, раскладываешь свои молотки и зубила и ждешь заказов. Все городские мерзавцы, стоящие у власти или вьющиеся около нее, кидаются вынюхивать: кто, что, откуда? Врать ты не особенно ловок. Что в Риме поймали какого-то скульптора и каменотеса, который был, по докладу этого мерзавца, правой рукой Мария, об этом далеко разнеслось… Правда, я собственной своей рукой снес тебе голову, а труп твой Геласим бросил в Тибр. А вдруг она да прирастет? Худо будет нам обоим. Нет, о плитах забудь и думать. Стань врачом.
— Луций! Да я не сумею найти, где сердце, где легкое[80]!
— Вот беда! Да из сотни этих шарлатанов девяносто девять вообще не слыхали, что у человека есть легкое. Навари капустного сока — почитай об этом у Катона, — подболтай чего-нибудь для запаха и пои этим зельем направо и налево. Скорее только переходи из одного места в другое.
— Брось шутить, Луций! Я не могу быть шарлатаном.
— Уж куда тебе с твоим честным грозным лицом! Пусть, кстати, Геласим закрасит твой шрам… Да, да, он это прекрасно сделает, а то больно уж ты приметен. Давай другое: отрасти себе бороду (я все равно не отпущу тебя раньше, чем она не станет в локоть[81]), надень плащ, только обязательно с дырками, возьми суковатую дубинку и разгуливай философом: учи, как жить и в чем счастье. Ты же говоришь по-гречески, как грек. В латыни путай рода: выйдет совсем правдоподобно.
77
Те́ссера — опознавательный знак, которым обменивались граждане разных городов, заключившие союз дружбы и гостеприимства. Союз этот свято сохранялся из поколения в поколение.