Предсказание Дионисия исполнилось в большей мере, чем он, вероятно, сам предполагал. Критогнат действительно озолотил Муррия, выведя породу лошадей, которая по быстроте нисколько не уступала знаменитым испанским или нумидийским скакунам. Компании, поставлявшие лошадей для цирковых состязаний, наперебой старались заполучить этих коней. Муррий наживал огромные деньги на «мурриевых» лошадях; Критогнату он любезно за полцены продавал двух-трех копей. Критогнат теперь бесконтрольно хозяйничал на его пастбищах. Патрон доверял ему всецело и ничем не интересовался ни в работе своего старшего пастуха, ни в жизни табунов: кроме денег, ему ничего не было нужно.
Еще о Критогнате. Аристей и Евфимия
Центром того мира, где сейчас жил Никий, был Критогнат. От него шли все распоряжения, советы и указания; на нем лежала забота о животных и людях, и он был неутомим в этой заботе и вкладывал в нее всю душу. Он был требователен к своим подчиненным, не спускал им промахов и нерадивости и грудью защищал от всех нападок и во всех опасностях. Вспыльчивый от природы, он давно научился обуздывать свой гнев; только раз видел Никий, как он чуть не вытряс дух из пастуха за то, что тот пнул ногой больную собаку. Он был не только добр, но и нежен со всеми, кто слаб и беспомощен: с овцами, женщинами, с детьми, иногда забредавшими на пастбище. Возраст не убавил его сил и не согнул его стана: в свои шестьдесят лет он одним духом брал крутые подъемы, мог прошагать целый день, и, если его звали к больному человеку или животному, он отправлялся за десяток миль, ночью ли, днем ли, в любую грозу и бурю. Он превосходно лечил животных и не так уж плохо справлялся с людскими болезнями; в помощи он никогда и никому не отказывал. Его лютая ненависть к римлянам превратилась постепенно в спокойное презрение. «Прав был Югурта, сказав, что этот продажный город только ждет покупателя». Декурионы и магистраты мелких городков, с которыми ему приходилось иметь дело по поводу разных случаев (то пастухи подрались с кем-то из горожан, то овцы забрели на лужок, принадлежащий самому городскому голове, и вытоптали его так, что травинки не осталось, да мало ли еще что), не осмеливались произносить перед ним пышные слова о величии, справедливости и благодеяниях Рима: этот вольноотпущенник, этот варвар смотрел на них так, что они невольно опускали глаза. Крупные торговцы шерстью, являвшиеся на пастбище во время стрижки, скоро убеждались, что старший пастух видит их насквозь и что его нельзя ни провести, ни улестить, ни соблазнить. Переходя из горной глуши в не менее глухие равнины Апулии, он умудрялся узнавать обо всем, что делается на свете; ни одно крупное событие не оставалось ему неизвестным. На деньги, оставленные ему Дионисием, он при первой же возможности купил свитки греческих трагиков и Гомера, которого выучил почти наизусть и обычно во время обходов пастбища декламировал вслух. В свободные часы он составлял свой лечебник для скота: «Римские скотоводы только по своему тупоумию носятся с Магоном[88] — что хорошо для Африки, пригодно ли для Италии? «Владыки мира» (слова эти произносились так, что звучали обиднее самой позорной клички) до этого додуматься не могут. Я бы и не стал трудиться, да ведь скотину жалко: зачем ей быть в ответе за человеческую глупость!» Пастухи, свои и чужие, души не чаяли в Критогнате; из тех, кто знал его на стороне, многие любили его; побаивались и уважали все.
Рядом с Критогнатом стояла Евфимия. Ее роль в жизни маленького пастушьего общества была совсем иной, но не менее важной и не менее значительной. Никий скоро заметил, что его новые друзья живут иначе, чем окрестные пастухи. К Критогнату часто приходили и с ближних и с дальних пастбищ за советом или за лекарством, и мальчик всегда изумлялся, до чего оборваны и грязны эти люди: и на маленьком подпаске и на старшем пастухе плащ висел лохмотьями; коричневые туники были покрыты будто слоем сажи, и только тело сквозь дырки выделялось светлыми пятнами. У Критогната на всех пастухах одежда была крепкая и чистая. Когда кто-нибудь из чужих пастухов заходил во время обеда, его обязательно приглашали разделить общую трапезу. Пришелец сначала молча набивал себе рот с жадностью изголодавшегося человека, а потом начинал разливаться в недоуменных восклицаниях:
— Бобы с салом!.. Какая похлебка!.. А хлеб! Свежий хлеб! Мы скоро будем грызть камни вместо хлеба и разницы не почувствуем.
88
Маго́н — карфагенский писатель, оставивший сочинение о хозяйстве. Оно было переведено на латинский язык.