— Если поправится — эти скоты живучи, — продать хоть за один асс, но чтоб я ее больше не видела, не видела, не видела!
Домоправитель, отпущенник родителей Теренции, в течение двадцати лет наблюдал подобные сцены, сохраняя при этом непоколебимое бесстрастие хорошо вымуштрованного слуги. Под этой личиной скрывалось, однако, настоящее человеческое сердце, и все рабы в доме это знали. Он быстро подобрал беспомощное тело, не без основания опасаясь, как бы бешеная женщина вновь не бросилась на несчастную, отнес ее в самую дальнюю каморку, рядом с конюшней, и поручил Евфимию заботам своего приятеля, врача, тоже отпущенника, жившего по соседству. Жене, сердобольной, участливой женщине, неоднократно умолявшей своего Никанора уйти из этого змеиного логова («А куда? Уйдешь из змеиного — попадешь в аспидово!»), он велел ежедневно навещать больную и кормить («Чем знаешь, Лариса, получше. Ну, да не тебя учить! Не впервой. Но чтоб тихо!»). И Лариса тихо пробиралась к больной, принося «что получше», и просиживала над ней целые ночи. И вся домашняя челядь — мужчины и женщины, молодые и старые, прокрадывались к Евфимии и совали ей что могли: какую-нибудь одежду, несколько сестерций, кружку старого вина, которую нацеживали на глазах у Никанора. Он знал, для кого ее наливают, и смотрел в сторону.
Девушка поправлялась медленно, но все же поправлялась. У нее оказался перелом бедра и голени; на всю жизнь осталась она хромой. И так как Теренция неожиданно вспомнила: «А как эта крохотная змея? Жива? Я была уверена! Продать немедленно!» — то Никанор и повел Евфимию на невольничий рынок.
Как ни расписывал глашатай достоинства рабыни, стоявшей напоказ всем на помосте, хилая, изможденная, сильно хромавшая девушка не находила покупателя.
— Да не старайся ты! — крикнул глашатаю кто-то из толпы зевак. — Она уже продана, ее уже давно купил Харон[91]!
Никанор лихорадочно перебирал все возможности как-нибудь, где-нибудь устроить Евфимию, когда перед помостом очутился вдруг Аристей.
— Вот как я сейчас перед вами. — Огромная фигура галла заслонила весь дверной проем. — Я купил ее… за двадцать сестерций. — Аристей замолчал, и Никий понял, что он недоумевает, как можно было купить за какие бы то ни было деньги такое сокровище, как Евфимия. — Да, купил! Не мог… такая маленькая, слабая… и все глазеют… и никому не жалко… Я на минутку — поглядеть на вас. Что-то мне не нравится одна овца; пойду к стаду… Сиди, сиди, Евфимия! Если овца заболела, я принесу ее. Там и Критогнат… Чего это у мальчишки так блестят глаза? У него не лихорадка? Пригляди за ним, жена! — и Аристей исчез так же внезапно, как появился.
— Дядя Крит, — спросил на другой день Никий, шагая со стариком по пастбищу, — как случилось, что Аристей оказался в Риме?
— А что? Он рассказал тебе, как купил Евфимию?
— Дождешься от него! Буркнул свое «маленькая, слабая» и был таков. Рассказала мне Евфимия.
— Я его взял с собой, а меня в Рим вызвал Муррий. Он уже давно жил в Риме. Декурионом в Сассине он не стал, зато заделался воротилой в компании откупщиков, которые грабят Азию. Он сильно разбогател; очень уж бойко шла торговля лошадьми той породы, которую я вывел. Дураки — их на свете всегда достаточно, а в Риме особенно — платили за них бешеные деньги, но и люди с мозгами в голове за ценой не стояли: кони были действительно хороши. Тайны из того, как я эту породу вывел, я не делал, хотя моего патрона от этой откровенности и корежило, как бересту на огне. Многие коннозаводчики стали разводить эту породу у себя; цены стали падать. А я давно уже убеждал Муррия заняться овцеводством. Я прекрасно понимал, какой доходной станет порода, которую можно вывести, скрещивая местную овцу с милетской. На что, на что, а уж на деньги у римлян чутье — ни одной собаке не угнаться! Кроме денег и политических интриг, у этих тупиц в жизни ничего нет! У Муррия весь таблин уставлен философскими сочинениями: тут и Платон, и Аристотель, и стоики, и Эпикур! Все свитки в таких красивых футлярах; уверен, что он их оттуда и не вынимает — до того ли! Ну, коротко говоря, прислал мне мой философ приказ: распродать весь табун и явиться к нему в Рим переговорить насчет овец. Сумма получилась у меня на руках изрядная. Дороги в этой стране, по-моему, никогда безопасны не были, я и прихватил с собой Аристея. Оделись мы в лохмотья; на такую парочку не то что кинуться — от нас все кидались, моля богов сохранить хоть жизнь! И в Риме Аристей был мне очень полезен: он ведь толковый и расторопный. Я в самом глухом лесу найду дорогу, а в Риме, сколько раз я там ни бывал, — выйду из дому и через десять минут не знаю, в какую сторону мне повернуть к дому. А он уже на третий день бегал по Риму, как по родной Массилии. Мигом выполнит все поручения — и пошел слоняться по городу. Вот уж зевака! Так и набрел на свою Евфимию.
91
Харо́н — мифический перевозчик, переправлявший на лодке в подземное царство души умерших.