– А может, еще и ту заодно, если будешь ее валить. – Она показала на вторую сосну, повыше, которая росла на краю сада у дороги, в опасной близости от проезжающих машин. – Ненавижу холод… Рождественские каникулы лучше проводить в Нью-Йорке.
Я пообещал подумать, прикидывая, как выполнить ее просьбу. Однако в отсутствие бензопилы все варианты были нереальными.
– Ладно, – сказал я вопреки голосу разума. – Сделаем. Что-нибудь придумаю.
– Good[2]! – засмеялась она.
Попрыгав на месте, Кейтлин перешла на бег. Помахала мне и продолжила пробежку. Я смотрел ей вслед, не до конца сознавая, что пообещал и зачем. Топор оттягивал мне руки. На пальцах пузырились мозоли.
Тем утром я видел ее еще дважды. Она переоделась и широкими шагами спускалась вниз по склону. С распущенными волосами и в разлетающейся юбке она напоминала цаплю, которая, приземляясь, переносит свой вес назад, чтобы притормозить. Думаю, Кейтлин оба раза видела меня, но ни разу не помахала в знак приветствия. Она лишь откидывала волосы со лба и смотрела перед собой. Я провожал ее глазами, даже когда она уже давно исчезла из виду, и представлял, что она вернулась сюда на Рождество и с поднятым воротником и в теплой шапке осторожно спускается по запорошенному первым снегом холму. Я прямо кожей чувствовал холод. На ногах у Кейтлин сапоги с меховой опушкой, она бледней обычного, а на губах блестит бальзам от мороза…
– Что разулыбался? – внезапно раздался голос матери.
Ее приближения я не слышал. Она пришла сообщить, что отправляется в Монтурен. К багажнику дедова велосипеда мать привязала три картины, тщательно упакованные в пузырчатую пленку и газеты.
– Хочу их продать, – объяснила она. – Туристам. Может, заработаем немного.
На матери были большие черные очки, я видел их впервые. Ее голые плечи покраснели после двух дней на солнце.
– Заодно куплю засов для кухонной двери, – добавила она, вынимая из сумочки кошелек и тут же пряча его.
– Мам?
Она взглянула на меня. Мокрый от пота, я держал в руках первые поленья, наколотые для Кейтлин. Мои кроссовки были покрыты опилками.
– Что ты делаешь? – спросила мать.
Ее сумочка свисала в руке так низко, что почти тащилась по земле.
– Мам, почему дед рубил дрова для сестры Беаты?
– Дрова для сестры Беаты? – повторила она. – Кто тебе сказал такую чушь?
– Кейтлин. Он складывал их у стены. А сестра брала сколько нужно.
Мать перевесила сумочку через голову.
– Хм… Уж мне бы о таком наверняка было известно.
Она занесла ногу над педалью, но остановилась.
– Кейтлин? – переспросила с сомнением. – Дочь Рут? Ты что, ее видел?
Я кивнул.
– И где, говоришь, он складывал дрова?
– Вон там, где стена пониже. Сестре Беате только и оставалось, что перегнуться.
Мать взглянула туда, куда я показал, и рассмеялась:
– Точно, помню. Он иногда складывал там дрова. Говорил, на время. Неужто он и впрямь?..
Мать двумя руками ухватилась за руль велосипеда. Ее рот был приоткрыт, словно из него вот-вот вылетит удивленный возглас. Она сняла очки и посмотрела на меня, щурясь от яркого солнца. Потом снова надела их, все еще качая головой, и сказала, с нажимом на каждом слоге:
– И-ди-от!
Она не трогалась с места, словно не в силах прийти в себя от изумления. С веток у нас над головами шумно взлетела пара ворон. Между нами висела такая тишина, что слышно было, как хлопают их крылья. В конце концов мать перекинула ногу через раму, вывела велосипед на ухабистую садовую дорожку и поехала в город, неуверенно вихляя и выставляя коленки, как девчонка.
– Невероятно! – снова воскликнула она и исчезла за домом.
Через несколько секунд я увидел, как она съезжает с холма, крепко зажав скрипящие тормоза. Доехав до низкого места у стены, она чуть снизила скорость, но тут же вновь закрутила педали.
Мне удалось повалить и вторую, более крупную сосну. Крутое чувство – когда ствол, посопротивлявшись, наконец поддается и пушистая верхушка медленно валится на землю. Но распилить дерево на дрова – на это сил у меня уже не хватило.
Я пошел в дом выпить стакан газировки и, проходя мимо дедова дровяного сарая, придумал новый план. В сарае оставалось еще немного дров. Я доверху загрузил ими стоявшую у сарая деревянную тачку, осторожно, огибая ямы, вытолкал ее на дорогу и покатил к воротам монастыря.
Сестра Беата, должно быть, заметила меня издалека. Не успел я дойти и до середины подъездной аллеи, как она уже выскочила во двор – гораздо быстрее, чем можно было ожидать в ее возрасте. В мышиного цвета облачении и ортопедических ботинках, с любопытной гримасой на лице, она была похожа на маленькую крысу.