— Мы можем расположиться здесь лагерем, — сказал Оберманн. — Пока еще светло, нужно набрать веток для костра. — Он засмеялся, заметив неудовольствие Хардинга. — Еда лежит в седельных сумках, и я предусмотрительно захватил четыре одеяла. Земля здесь очень ровная.
В лесу неподалеку от поляны они легко набрали топлива для костра и сложили большой кучей подальше от трех ив.
Когда небо потемнело, над горами появилась полная луна, серебряный шар с отчетливо видимыми долинами и горами. Казалось, до нее совсем близко.
— Я знаю, что мы должны сделать, — произнес Оберманн.
— Надеюсь, — шепнул Хардинг Торнтону, — что это не какая-нибудь церемония. Он совершенный язычник, вам не кажется?
— Мне кажется, это его способ поддерживать хорошие отношения.
— Отношения? С кем?
— С троянцами. С этой землей.
Оберманн подошел к вьючной лошади и вытащил из сумки мраморную головку, которую купил в Ине.
— Это награда, — сказал он. — София, ты должна выбрать среди нас самого достойного и наградить.
— Вы повторяете легенду, герр Оберманн, — заметил Хардинг. — Разве это мудро? Не приведет ли это к новому конфликту?
— Какой тут может быть конфликт? Мы не божества. Мистер Торнтон не станет никого похищать. По крайней мере, я на это надеюсь.
— Не представляю, что я должна делать, Генрих.
— Мы построимся перед тобой. Мистер Хардинг самый благочестивый. Я — самый безрассудный. Мистер Торнтон — что ж, он самый красивый. Тебе просто надо выбрать между нами.
Они стояли рядом с тремя ивами, и яркая луна на мгновение превратила их в мраморные фигуры, немые и неподвижные в серебряном свете. Изваянная голова лежала на земле перед ними и Софией.
— Я не могу сделать этого, Генрих.
— Как она может выбирать между нами, сэр? — спросил его Торнтон.
— Женщины это умеют.
— Я не так уж уверен в этом, — ответил Хардинг. — Вспомните Еву.
Они услышали неподалеку вой волка. Лошади сбились в кучу и негромко заржали, а Оберманн подошел к краю поляны и всмотрелся окружающие их деревья.
— Это предупреждение, — сказал он, вернувшись к остальным. — Только и всего.
— Тебе велят не изображать богов, — предположила София.
— Возможно.
— Мне показалось, я что-то видел между деревьями. — Хардинг был явно взволнован.
— В полнолуние, — сказал Оберманн, — волк обладает человеческой душой. Так говорили у нас в Германии, когда я был ребенком. Но чья душа захотела быть с нами сегодня ночью? — Он посмотрел на Софию. Она подумала об Уильяме Бранде.
Пока они разговаривали, Александр Торнтон набрал еще веток на поляне и в лесу неподалеку. Принес их в центр поляны и положил на уже собранную кучу.
— Огонь удержит на расстоянии любого зверя, — сказал Торнтон.
Он вытащил из кармана спички, и вскоре от языков пламени по всей поляне разошлось тепло и мерцающий свет.
— Давайте петь, — предложил Оберманн. — Петь громко. Это отпугнет ночных зверей. Я спою вам "Einerlei"[23] и "Meinem Kinde"[24].
— И он громко запел, затем стал декламировать балладу, начинавшуюся "Fűr fiinfzehn pfennige"[25]. Никто не понимал ни слова, но когда Торнтон перехватил инициативу, затянув "Плачущего оленя" и "Где пчела собирает нектар", к нему присоединился Десимус Хардинг.
Они пели до тех пор, пока пыл не иссяк, и они уже не могли придумать, что бы еще спеть. Все заснули, а тем временем костер догорал. В лесу все было тихо.
На следующее утро они проснулись в хорошем настроении, отдохнувшие и довольные, что ночью на них никто не напал. Опасность миновала.
Но, когда они свернули одеяла и затоптали остатки костра, Оберманн воскликнул:
— Она пропала! — Оберманн стоял с озадаченным видом, упершись руками в бедра. — Ее унесли!
— О чем ты, Генрих?
— Я оставил ее лежать на земле. Скульптура — мраморная голова — пропала.
— Она должна быть здесь, — возразил Хардинг. — Как она могла исчезнуть?
Они осмотрели всю поляну на случай, если голова каким-то странным образом укатилась. Поискали в лесу рядом с поляной.
— Как это можно объяснить? — с вызовом спрашивал Оберманн спутников.
— Ее мог забрать ночью медведь, — улыбаясь, сказал Торнтон. — Вдруг они собирают такие вещи.
— Совершенно бесшумно, так что мы не проснулись, — отозвался Оберманн. — Вряд ли.
— Может быть, кто-то из нас ходит по ночам? — тоже улыбаясь, предположил Хардинг. — Но вряд ли кто-нибудь из нас пошел бы в лес.
— А как ты это объясняешь? — спросила Оберманна София.