– Здорово, что у вас на все готова цитата, – попробовала подколоть его Ванда.
– Мне за это платят, – ответил Примо. – «В Венеции не слышно песней Тассо, /Не запоет на веслах гондольер;/ Где в море осыпаются палаццо/ Иссяк фарватер музыкальных сфер/ Иссякла жизнь!
– Генри Джеймс. Рёскин. Нет-нет-нет. Сейчас. Конечно, нет, они вообще стихов не писали… сейчас, на языке вертится. Байрон. Лорд Байрон. Да, это Байрон, это его четверостишие, – заторопилась Ванда.
– Неплохо. «Четвертая песня Чайлд Гарольда».
– Как не знать! – похвасталась Ванда. – Мы же в Неаполе в венецианскую викторину играли.
– А что касается дурной славы: то ни один венецианец, живущий в своем городе, другой славы не имеет. Продавцы муранского стекла терпеть не могут масочников; масочники считают продавцов сувениров с Сан Марко отбросами города, а те, в свою очередь, ненавидят продавцов голубиного корма на той же площади, продавцы корма презирают лодочных таксистов, жители Мурано, считается, всех надувают, Бурано – считают себя обманутыми, завидуют друг другу, и все вместе ведут бедную Венецию к верной гибели.
– А гондольерам завидуют, потому что у них больше, чем у всех остальных, шансов тискать туристок, – добавила Ванда. – Секс в гондоле, это же известно.
– М-да? – произнес Примо и сжал губы.
– Американки, наверное, с ума сходят из-за этого и даже японки мечтают об этом. Ну расскажите, вы же лучше меня это знаете.
– Сожалею, но тут я не рассказчик, – сказал Примо. – Кто-нибудь другой сможет удовлетворить ваше любопытство.
– Вы так обидчивы! – сказала Ванда.
Примо молчал. На лаковую поверхность гондолы упал голубиный автограф. Ванда смутилась. Поздно.
Между тем из бутона сумерек развернулась ночь. Они повернули из всемирно известного Большого канала в один из боковых. Проплыли Фениче, и за ней Ванда потеряла ориентиры. И она и Примо молчали. Она почему-то уже не так удобно чувствовала себя, сидя с высоко поднятой головой. Теперь они продвигались по черному узкому каналу, весло скрипело в forcola62 и чавкало по воде. Кроме этого скрипа и чавканья, не было слышно ни единого звука. Все палаццо вокруг, казалось, были пусты. Вода издавала жутковатый хрип, крыса нырнула вниз. Похоже, что они никогда не доедут.
Наконец мимо прошла процессия гондол с певцами серенад. Напряжение немного отпустило Ванду. Она вновь начала ориентироваться, они проплывали Рио Сан Маурицио по направлению к всемирно известному Большому каналу. Значит, Примо действительно вез ее к Палаццо Дарио. Палаццо Морозини дай Леони, где располагался Музей Гуггенгейма, как незаконченный торт, лежало на набережной. Рядом Рио де ле Торезеле между Палаццо Дарио и американским консульством. Примо подвел гондолу к портику Палаццо Дарио. Он высадил Ванду, подав ей руку. Она пошуршала в сумке и достала стотысячную купюру.
– Вот, – сказала она. – Если не ошибаюсь, ваш тариф.
Ни слова не сказав, Примо повернулся спиной и взялся за весло. Ванде почудилось, что ее слова шлепнулись в воду.
Чтобы как-то отвлечься от неудачного расставания, Ванда позвонила отцу. Она рассказала ему о Примо. Ведь отец ничего не желал ей так, как появления мужчины в ее жизни. Но в этот раз реакция оказалась совсем иной.
– Гондольер? – удивленно переспросил отец. – Боже мой, ужас какой, Вандуция! Ты же не какаянибудь американка, не туристка. Или ты мне скажешь, что он, мол, не такой, как все?
– Между прочим, это так и есть, – ответила Ванда и положила трубку.
Убеждать его смысла не было.
В плохом настроении она вошла в салон и поняла, что лифтинг продолжает быть темой дня. Теперь Радомир зациклился на этом. Каждый день он говорил о пластических операциях. Он обожал узнавать и обсуждать новейшие методики и технологии.
Лазерный лифтинг – за и против. Золотые нити в шею – да или нет?
Бывали дни, когда Палаццо Дарио превращался в проходной двор. Без конца кто-то входил и выходил, неожиданно открывалась дверь, сдвигались стулья. Ванда уже ждала, что из шкафов начнут выпадать мужчины, а женщины, застигнутые врасплох, кричать «О Боже, мой муж!». Посетители являлись и исчезали, Радомир же сидел в центре их круговорота, как паук в своей сети. Мужчинам полагалось быть молодыми и красивыми, женщинам полагалось иметь молодых и красивых сыновей. Или самим быть богатыми. Или и то и другое. Желанным гостем бывал каждый, транзитом следовавший через Венецию. В этой актерской труппе под руководством Радомира была одна дама – специалист по истории искусств с гладким лицом, напоминающим улитку. Ванда ее не переносила. И еще советница Радомира по налогам, которая присутствовала в доме как-то незримо и обнаруживала это свое незаметное пребывание среди гостей, бесконечно приводя в порядок заполнявшиеся пепельницы. В кругу гостей появлялись молодые поэты. Все время разные – из Венеции, из Парижа, и всегда находили дорогу к Радомиру. Немногим избранным он давал уроки французского, рисования или этикета. Сюда приходила и одна аристократка, подорвавшая здоровье на том, что организовывала экскурсии для американцев по палаццо своих подруг. Бывало, в этом обществе всплывал студент-архитектор, похожий, по мнению Ванды, на смятую простыню. И конечно, всегда здесь был архитектор Кристиано Фабрис, друг дома с тех пор, как в качестве посредника помог Радомиру купить Палаццо Дарио. Ванда считала, что он чересчур усердствовал. Он закатывался смехом прежде, чем Радомир успевал закончить начатый анекдот.
– После этих процедур многие выглядят еще старше, чем раньше, – говорила аристократка.
– Миланка, которая живет в доме Д'Аннунцио, casetta rossa – это, кажется, ее третий или четвертый дом? – пошла к одному из этих новых пластических хирургов, Madonna, теперь на нее страшно смотреть!
– Это всего лишь пример того, что во всем нужна мера, и лифтинг надо делать понемногу, – сказал Радомир. – Сначала убрать двойной подбородок, потом мешки под глазами, без общего наркоза!
– Вы слышали о журналистке Камилле Церне? – прошептала советница по налогам.
– Да-да. Знаю. «Corriere della Sera»63, – сказал Радомир. – Она легла под общим наркозом, притом что ей уже, пожалуй, семьдесят! В семьдесят под общий наркоз! Ей переборщили дозу, и теперь она не может писать, да и вообще не появляется. Не хочу сказать, что она свихнулась, но явно она не та, что раньше! Oddio!64 В таких вещах надо быть осторожным! Veramente!65 Это опасно! Нельзя же туда ходить как на службу и с утра до вечера расправлять морщины!
Специалистка по истории культуры провела рукой по своему улиточному липу.
– Никогда бы не сказала даже лучшей подруге, кто мой пластический хирург. Советовать нельзя никому. Это слишком большая ответственность. А вообще все зависит от того, что ты хочешь получить в результате – выглядеть на двадцать лет или просто несколько омолодиться.
– Понти в Риме – лучший хирург на свете, он занимается носами, – сказал архитектор Фабрис, желая показать, что он тоже достаточно искушен в этом вопросе.
– Но Донати в Милане тоже замечательный, – сказал Радомир, не любивший, когда его перебивают. – Он всем занимается – лицом, руками. И работает серьезно. Берется только после обследования. А еще есть этот француз из Лиона, как его… ну, он все в Милан ездит оперировать… Помните, одно время в моде были бразильцы. Питанги, например. Хотя, мне кажется, их переоценили…
– Это тот, у которого оперировалась Парьетти? – спросила искусствоведческая улитка.
– Парьетти, Парьетти? – задумался Радомир. – А, ты имеешь в виду эту молодую звезду? Да, думаю, она много раз обращалась к Понти в Риме. Уж лифтинг точно делала у него. А вот грудь у кого-то другого. А скулы – я уже и не знаю у кого.
Мария подавала эспрессо и печенье – как водится, засохшее, Микель стоял в углу неподвижно, как вешалка. Кристиано Фабрис пробормотал что-то о том, как много у него еще дел, и попрощался. После его ухода разговор переключился на тему реконструкции города. Советница по налогам молча чистила пепельницы, улитка-искусствовед постоянно перебивала Ванду на полуслове, что не прибавляло настроения, и раза два спровоцировала ее на резкость.