В конце каждой недели к дому палача гордо направлялся лекарь Гельмут. Он чинно раскланивался с теми, кто все еще торчал у интересного места, но бесед не заводил. Да и о чем может вести беседу ученый муж с каким-нибудь пекарем или колбасником? Хватит и того, что они уважительно смотрели на бесстрашного лекаря, который, по всей видимости, не боялся ни Бога, ни сатану, а не то что там какого-то палача.
Гельмут Хорст признавал себя просвещенным человеком, и все эти разгоревшиеся страсти вокруг зловещей особы палача рассматривались им с философской точки зрения. Он шел к больному, руку которого он лечил методом, еще никем не опробированным. Лекарь даже написал несколько страниц об этом, желая удивить университетских наставников своим великим мастерством и знанием. Вот только для написания этих страниц и тех, что еще будут написаны, ему пришлось переступить через свои принципы ученого мужа и подолгу беседовать со страшным господином «Эй».
Лекарь наспех осматривал руку своего необычного больного, потом удобно усаживался на его кровати и долго рассуждал на темы, казавшиеся ему интересными и важными. В первые посещения его собеседник по большей части отмалчивался, лишь иногда поправляя молодого человека там, где его размышления или полученные знания начинали печалить ученика мэтра Гальчини. Но с каждым посещением суровый палач все более и более отзывался на слова молодого лекаря. Его фразы становились длинными, а слова в них все более значительными.
Хотя Гельмут Хорст мог спорить с господином «Эй» до хрипоты и неуместных клятв, во многом он был вынужден согласиться с ним. Так, несмотря на молчаливый протест палача, молодой лекарь утверждал, что частое и обильное кровопускание – начало лечения едва ли не всех болезней. Особенно если эти болезни демонического происхождения. Также наряду с кровопусканием очень полезно уберечь больного при помощи освященных амулетов, хотя и высушенный корень мужского мандрагора весьма действенен[17]. Еще палач не соглашался с тем, что основными носителями и распространителями чумы являются евреи, на вину которых указывала и Церковь.
Зато он полностью поддержал молодого лекаря в том, что было бы меньше болезней, если бы люди омывали свои тела, как делали это древние греки и римляне. Но живущие ныне люди, никогда не слышавшие о полезности горячей воды, в силу своей лени не утруждаются даже раз в году смыть с себя грязь. Разве только дождь или нужда перейти вброд реку заставят их сделать это. Да и Церковь постоянно указывает на презренность человеческого тела и святость души. Ведь сам святой Иероним не видел надобности в каких-либо омовениях после принятия крещения.
В последний свой приход молодой лекарь долго и с увлечением рассказывал об Арнольде из Вилановы, знаменитом лекторе в Монпелье, который придумал спиртовой настой трав. С этим полезным действием палач согласился. Потом замолчал и после довольно продолжительной паузы, странно вздохнув, вымолвил:
– Этот же Арнольд из Вилановы написал полезную и нужную книгу о ядах. Но мой учитель часто смеялся над тем, что достойный ученый в эту же книгу поместил описание женских болезней. Ибо написано Арнольдом: «…поскольку женщины – ядовитые создания». Это мэтр говорил почти всем женщинам, что оказывались в его руках.
– Вы пытали и казнили многих женщин. Как пытают женщин? – оживившись, спросил молодой человек и придвинулся к палачу.
Но воспитанник подземелья Правды посмотрел на него так, что у лекаря язык прилип к небу.
К обеду следующего дня Гельмут Хорст появился в доме бюргермейстера как раз в тот момент, когда Венцель Марцел усаживался за обильно уставленный стол.
За долгие шесть лет обязательного для всех артистического факультета[18], а потом пяти лет медицинского Гельмут так остро отточил свой нюх на всякого рода дармовое пропитание, что о нем стали ходить легенды среди студентов. Он не раз таскал друзей по разным, только ему известным местам, где проходили пирушки и банкеты, а также домам сердобольных старушек и еще бог знает куда, где были накрыты столы.
Однако наряду с приятным моментом – набить желудок вкусной пищей – был и не очень приятный – компания, в которой происходит этот праздник живота.
В нынешний свой приход, как и в прошлый, Гельмут Хорст с кислой миной на лице посмотрел на худющего отца Вельгуса, который сидел, склонившись над столом, подобно черной вороне зимой. Рядом с легкой грустной улыбкой на губах восседал в своем кресле Венцель Марцел. Для его желудка, привыкшего к хорошему обеду, приход настоятеля городского храма был событием не из приятных. В недавнее свое посещение отец Вельгус, скользнув взглядом по накрытому столу, потребовал убрать с него все мясное, в том числе и печеных птичек, этих сладких иволг и мухоловок. И что печальнее всего, велел унести чудесное итальянское вино, которое так возбуждает аппетит и вызывает желание мечтать и даже мыслить.
17
Роль мандрагоры в мифопоэтических представлениях объясняется наличием у этого растения определенных снотворных и возбуждающих свойств, а также сходством его корня с нижней частью человеческого тела. Пифагор называл мандрагору «человекоподобным растением». В старых травниках корни мандрагоры изображаются как мужские или женские формы. Часто мандрагору связывали с нечистой силой и называли это растение «цветком ведьмы».
18
От латинского слова «искусство». На факультете изучали классические науки – грамматику, риторику и диалектику, арифметику и геометрию, музыку и астрономию.