Итак, Иосиф, придя в Египет со своими братьями, начал жить в Египте, который был в его власти. Иосиф прожил 110 лет[797] и видел детей Ефрема до третьего поколения, [а также] сыновей Махира, сына Манассии.[798]
[Завет Иосифа]
И увидел Иосиф, что недалёк от него день, когда отойти ему к своим дедам и отцу, и начал говорить своим родным: «Вот, изнемогают все чувства, повелевающие моим телом, и жизненная крепость уходит от меня, и сила оставляет меня, ибо немощи пересилили меня, и нет уже у меня доли с живущими на земле, но должно мне перейти отсюда в жилище моих отцов, и я перед смертью скажу кое-что вам и сыновьям своих братьев. Вы слышали, дети мои, сколько я претерпел, преданный своими братьями, считавший себя их слугой, но я не укоряю своих братьев. И вы возлюбите друг друга, дети мои, будьте долготерпеливы, не обвиняйте друг друга, и Бог возрадуется о братском единодушии, и старайтесь жить с благоуветливым сердцем. Когда мои братья пришли в Египет, о чем вы и сами знаете, я возвратил им серебро и не укорил их за бесчестие, но ещё и утешил их, также и после смерти Иакова возлюбил их больше себя, ибо не оставил их пребывать в печали; всем, что было в моих руках, я поделился с ними; их сыновья стали моими сыновьями, своих же сыновей я сделал как бы их слугами; их душа стала моей душой, и всякая их рана стала мой раной; их совет — мой совет, и моя мысль была с ними; я не превознёс себя выше их в надмении из-за моей мирской славы, но был им послушен и смирен, ставя их выше себя. Если вы, дети мои, захотите ходить по заповедям Господним, вы вкусите блага земли, и венец царства сплетут вам, и милость Всевышнего осенит вас, и солнечные лучи благословения Творца осияют вас. Если кто-то захочет причинить вам зло, то вы, изо всех сил творя добро, помогайте ему, молитесь за него Господу, и Он своей силой и властью избавит вас от всякого зла. Вы видели, что Господь сделал мне, оскорблённому и проданному, оклеветанному, но я всё перестрадал с терпением, хваля моего Бога, и, словно тяжело вооружённое войско, слово Господне избавило меня от напастей рабства и сделало меня властителем Египта и всех пришельцев. Послушайте ещё, дети, я расскажу вам сон, который я видел.[799] Вот, пасутся 12 оленей, и 9 из них рассеялись по всей земле[800]; и трое тоже; я видел, как у Иуды родилась девица, у неё была одежда из виссона[801]; из неё вышел непорочный агнец, и все звери устремились на него, но агнец одолел их и, затоптав, погубил их[802]; и ангелы радовались о нём, и люди, и вся земля. Это сбудется в своё время: они радовались о нём в последние дни. Вы же, дети мои, сохраните заповеди Господни и чтите Иуду и Левия, ибо от них произойдёт агнец Божий, благодатью спасая все народы Израиля, и царство его царство вечное[803], которое не пройдёт, а моё царство с вами окончится, как не приходит стража после уборки плодов».
Слышишь, жидовин, о чём говорится во сне Иосифа? «Я видел 12 пасущихся оленей», — что это? Олени — это 12 апостолов, проповедующих в мире чудеса, и «9 из них рассеялись по всей земле», уча и крестя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
«И трое тоже»: эти трое также проповедовали и скончались, не уходя из Иерусалима, о чём сказано в Священном Писании: Иаков, брат Иоанна, был убит мечом по приказу нечестивого Ирода; также и диакона Стефана, названного первомучеником, иудеи побили камнями, он же «воскликнул громким голосом: „Господи! не вмени им греха сего (Деян. 7:60), ибо они не ведают, что творят”».
«Я видел, как у Иуды родилась девица», то есть Богородица, от Иудина колена, дочь Иоакима; «у неё была одежда из виссона», то есть она бесскверна и безгрешна, но чиста и пречиста; «из неё вышел непорочный агнец», то есть Сын Божий, кроткий, смиренный, незлобивый, непорочный, никогда не ведавший греха.
«Слева от него словно лев»[804]: это знаменует его божественные глаголы, великие, грозные и страшные.
«И все звери устремились на него», то есть это вы, окаянные иудеи, увидели Сына Божия, принявшего смиренный образ, и, как дикие звери, устремились на Него, крича: «Возьми, возьми, распни Его! Кровь Его на нас и на наших детях наших!» (Ин. 19:15, Мф. 27:25).
«И одолел их агнец», то есть воскрес из мёртвых Сын Божий, Которого вы мнили злодеем; «и, затоптав, погубил», то есть предал вас рабству народам, и вы погублены доныне в наших землях.
«И ангелы радовались о нём, и люди, и вся земля»: Господь Бог наш, Царь неба и земли, соединил благодатью горнее и дольнее для общей радости. «Это сбудется в своё время»: Иаков был в третьем и седьмом году, и Сын Божий родился в девятом году[805].
вернуться
Именно такой срок жизни, по традиционным египетским поверьям, считался идеальным для фараона; благоволивший Иосифу фараон прожил на 1 год меньше (см.: Повесть об Иосифе и Асенеф / МЖ. С. 128).
вернуться
Продолжение апокрифического «Завета Иосифа». Аналогичный текст в Соловецкой Палее № 653 выделен под названием «Завет Иосифов о долготерпении на жиды» (Порфирьев–1872. С. 188–191). В других списках тот же текст встречается под названием «Завет Иосифа о премудрости», «Завет Иосифа о целомудрии и братской любви». По составу — это сильно сокращённая выборка из полного варианта завета, типичная для чтений в составе Толковых Палей. С «Заветов Иосифа» в Палее начинается обширный апокрифический блок текстов, существовавших в единой подборке как «Заветы двенадцати патриархов». Под этой шапкой объединялись неканонические завещания родоначальников двенадцати колен Израиля, каждое из которых было оформлено как вполне законченное произведение. В общем порядке «Завет Иосифа» стоял на одиннадцатом месте, согласно принципу старшинства. «Заветы двенадцати патриархов» в древнерусской письменности встречаются в двух видах: так называемом пространном, характерном для полной Хронографической Палеи, и кратком, характерном для Толковой Палеи. Оба вида восходят к славянскому переводу, который отличается от палейной редакции отсутствием антииудейских полемических включений. «Заветы» существовали независимо от Палей. Их первоначальный вид представлен Архивским (Иудейским) хронографом. Считается, что краткая редакция возникла при создании Толковой Палеи путём сокращения единственно известного славянского перевода, что само по себе не даёт оснований для атрибуции памятника как греческого. В Хронографической Палее краткая версия была дополнена за счёт обращения к тому же славянскому переводу «Заветов», который послужил основой для краткой версии Толковой Палеи. Некоторые исследователи считают невозможным говорить о редакциях и о различных версиях одной редакции, ибо в основе рукописной традиции апокрифического блока лежит единственная (т. н. первоначальная) версия славянского перевода (см.: Тихонравов–1894. С. 145; Истрин–1893. С. 343–348; Истрин–1906. С. 89–94; СККДР. Т. 1. С. 183–184). Славянский перевод, который имелся в распоряжении Составителя Палеи, был осуществлён с греческого в Сербии или Болгарии (см.: Порфирьев-1872. С. 257). Предполагают, что первоначально «Заветы» были написаны на еврейском языке иудеем, жившим ещё до рождества Христова. Вместе с тем в «Завете Левия» имеются указания на разрушение Иерусалима, что указывает на конец I в. по Р. Х. С этой датировкой можно связать позднейшие наслоения «Заветов», ибо они безусловно существовали уже в I в. до Р. Х., о чём свидетельствуют фрагменты апокрифа, обнаруженные среди Кумранских рукописей. (см.: Порфирьев–1872. С. 256, 280; Смирнов–1911. С. 70; Берсенев–2000. С. 10). В поздней традиции бытования памятника на еврейском языке сохранился только текст «Завета Неффалима», который значительно отличается от сходных между собой греческих и славянских рукописей. В XIII в. это неканоническое сочинение было переведено на латинский язык. Существует также армянская версия апокрифа, отражающая более ранние этапы формирования памятника, чем зафиксированный греческим рукописями текст. Некоторые христианские дополнения в армянской версии «Заветов» отсутствуют (свидетельство того, что христианский компонент в апокрифе многослоен). Исследователи констатируют, что «Заветы двенадцати патриархов» отразились в содержании «Пастыря Гермы». Они были известны также Иринею Лионскому, Оригену, Тертуллиану. На Руси влияние «Заветов», как полагают, нашло отражение в творчестве Владимира Мономаха, «Поучение» которого перекликается с мотивами «Заветов Иуды». С идеями этого произведения, кроме Палеи, можно было познакомиться через древнерусский перевод «Хроники» Иоанна Малалы. Содержание «Заветов», ввиду сложной истории формирования памятника, неоднородно. Изначальная иудейская основа переработана христианским автором (или, что вероятнее, авторами), однако не все противоречия в тексте сглажены. Откровенного национализма, характерного для «Книги Юбилеев», «Книги Яшар», «Книг Ездры» и талмудических текстов здесь нет. Но в ряде случаев сохранены мотивы иудейской исключительности. Узко национальные суждения нет-нет, но проскальзывают в контексте вполне приемлемых для христианства постулатов. Например, в «Завете Сима» возможность спасения предусматривается только для детей этого патриарха и не распространяется на иные народы. Родовой принцип, являющийся стержневым в «Заветах», вообще несовместим с христианским учением, однако кровное начало во всех описываемых ситуациях далеко ещё не вытеснено духовным. Так или иначе, но субъектом отношений с Богом является не отдельная личность, а личность коллективная — колено, род. Прежде всего в произведении звучит тревога за судьбу колен Израилевых и лишь на этом фоне говорится о достойных из других народов. Отмеченные идейные особенности не отменяют сформулированных в апокрифе принципов христианского универсализма с характерными для него понятиями о равенстве всех перед Богом, но вопреки им неоднократно подчёркивается богоизбранность и исключительность иудейских родов. Соответственно и покаянные мотивы в автохарактеристиках патриархов минимизированы. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что облик и поступки двенадцати патриархов чрезмерно идеализированы, созданные «Заветами» образы патриархов вступают в вопиющее противоречие с тем, что известно о них по Библии и из апокрифических дополнений к «Благословению Иакова». Яркие в своей конкретике апологетические возвеличивания патриархов отнюдь не компенсируются частым повторением штампов, которые в общих чертах обозначают заблуждения иудеев. В сумме все «Заветы» дают весьма расплывчатую и далёкую от трафаретно-отрицательных качеств оценку «жидовина», собирательный обобщённый образ которого является общим местом христианской литературы. Определённая компенсация привносится за счёт полемических вставок Составителя Палеи. Весьма значительно иудейский элемент проявляется в бытописательской стороне произведения, а также в мессианских ожиданиях, которые совмещены с эсхатологией и соотносят появление Христа с кончиной мира и установлением мессианского царства. Естественно, что речь идёт не о прямой пропаганде этих идей, а лишь о неизглаженных отголосках этих воззрений. При всем том нет оснований квалифицировать «Заветы двенадцати патриархов» как произведение, чуждое христианской письменности, ибо древнеиудейские архетипы не образуют особого программного блока. Они даже не воспринимаются при беглом взгляде на текст, поскольку находятся в плотном окружении вполне приемлемых, с точки зрения канона, высказываний о втором пришествии Спасителя («Нового Иерея») и суждений, отражающих принятие новозаветных истин. Текст насыщен призывами к смирению, очищению от грехов и покаянию, которые напрямую связаны с ожиданием последнего воздаяния. Но наряду с темой посмертного суда едва ли не большее внимание уделяется глубоко архетипично-ветхозаветной идее прижизненной божественной кары за проступки. Всепрощения удостаиваются только патриархи, а о самых возмутительных их пороках умалчивается. В литературе даётся разная оценка сложному и неоднородному памятнику. Отмечается сближение «Заветов двенадцати патриархов» с раввинистической традицией, обнаруживающей «во многих местах значительное сходство с заветами не только в мыслях, но и в выражениях», что позволяет говорить о функционировании «Заветов» в иудейской среде (см.: Смирнов–1911. С. 5–6, 41–45). В общем и целом памятник оценивается как христианский с иудаистской основой (см.: Jonge–1959. P. 546–556; Jonge–1960. P. 182–253; Jonge–1975). Кумранскую версию апокрифа при этом некоторые исследователи квалифицировали либо как иудейское произведение, либо как литературный памятник ессеев (об этом см.: Амусин–1983. С. 53–54, 174–175; Тантлевский–1994. С. 71–74, 155–159, 263; Тантлевский–2000б. С. 70). Не вызывает сомнения, что общая тональность произведения, за исключением нескольких отмеченных выше мотивов, в общем виде соответствует установкам христианства. Благодаря дополнениям, наложенным на древнюю основу произведения длительным бытованием текста в христианской среде, чётко звучит евангельская проповедь любви, покаяния, всепрощения, выражена вера в грядущее спасение праведников (как иудеев, так и иноплеменников), наконец, нельзя сбрасывать со счетов обличения специфически иудейских пороков богоотступничества. Составителя Палеи и других благонастроенных читателей не могла не привлекать прообразная символика ветхозаветных событий и поэтизация таких нравственных императивов, как смирение, терпение, непоминание зла («Завет Иосифа»), плотская чистота («Завет Рувима»), борьба с завистью («Завет Симеона»), твёрдость («Завет Иуды»), простота («Завет Исахара») и т. д. Сами по себе нравственные заповеди не являлись характерными для какого-либо конкретного вероучения. В нашем случае высоконравственная программа апокрифических «Заветов», видимо, вызрела в недрах иудейских ересей, а затем привлекательное для христиан чтение подверглось христианским переделкам и дополнениям, которые всё же не ликвидировали всех следов исходной древнеиудейской основы. И. Я. Порфирьев, придерживаясь мнения о незначительности иудейского элемента в «Заветах», считает, что идейно-религиозная неоднозначность произведения может быть объяснена тем, что текст вышел из-под пера христианизированного иудея (см.: Порфирьев–1872. С. 281). Такую возможность также, видимо, нельзя исключить. В связи с очевидной неоднозначностью содержания неканонического произведения неоднократно высказывалась идея, что «Заветы двенадцати патриархов» следует рассматривать как произведение переходное, незавершённое, с признаками смешанного иудео-христианского вида, как своего рода мост между иудейством и христианством (см.: Смирнов–1911. С. 48–55; Берсенев–2000. С. 11). Вопрос заключается лишь в том, как сомнительные, с «родимыми пятнами апокрифической и сектантской ветхозаветности» произведение было использовано в целях антииудейской пропаганды. Может быть, то был особый полемический приём? Так или иначе, но «Заветы двенадцати патриархов» — самое массивное включение ветхозаветных апокрифических текстов в Палею, полемические вставки к которой придают произведению яркую антииудейскую направленность. Можно предположить, что включением «Заветов» в Палею завершается процесс переработки исходной древнеиудейской основы памятника, сомнительную окраску которого либо не уловил, либо проигнорировал даже такой непримиримый критик монотеистического иноверия, как Составитель Палеи. Объективно памятник содержал (с учётом христианских включений) полемический заряд, поэтому его материал был благодатен для задач идейной борьбы с иудаизмом. Фактически против противника обращалось его же оружие, и здесь уже было не до догматических тонкостей. К тому же сохранившиеся фрагментарно и при том неявно выраженные признаки ветхозаветного иноверия слишком неравновесны с очевидной данностью христианских постулатов. Несмотря на присущую памятнику непоследовательность в выражении доктринальных понятий, все три компонента «Заветов» работают на христианскую идею: 1) исторический — в противоречии с биографией патриархов родоначальники колен идеализированы, особенно выделена провиденциальная роль колен Левия и Иуды, от которых происходит воплотившийся Бог; в этом аспекте сделан акцент на прообразном значении ветхозаветных событий и персонажей; 2) нравственный (тесно связанный с историческим) — формирует представления о благочестивом поведении; на основе собственного жизненного опыта патриархи демонстрируют образцы добродетели, а каждый из биографических образов несёт в себе назидательную идею; вычленение главной нравственной идеи каждого «Завета» отразилось в уточняющих суть содержания названиях, которыми пополнились древнерусские списки «Заветов»: «Завет Рувимов о благоразумии», «Завет Симеонов о зависти», «Завет Левин о жречестве», «Завет Иудин о мужестве», «Завет Иссахаров о доброумии», «Завет Завулонов о сострадании и милосердии», «Завет Данов о ярости», «Завет Наффалимов о естественной благости», «Завет Гадов о ненависти», «Завет Ассиров о двое лицю, о злобе и о доброумьи», «Завет Иосифов о премудрости», «Завет Вениамина о чистоте ума»; получается, что родоначальники формулируют нравственные правила, причём в качестве стереотипов должного поведения и образцов для подражания служат реальные примеры из жизни того или иного патриарха; все «Заветы» вместе представляют собой некое суммарное программное обобщение, задающее идеал нравственного поведения христианина; 3) пророческий — предсказания о пришествии Спасителя, о неизбежном Суде и о воздаянии за отпадение от Господа, о неизбежном подтверждении истинности евангельской вести, о неизбежном спасении всех, кто принял благую весть и искренне раскаялся в греховных поступках; здесь нацеленность на будущее, сквозь призму которого Ветхий Завет воспринимается двойственно: как заблуждение и как прообразное предуготовление к промыслительному торжеству Нового Завета. Укажем также на наличие в «Заветах двенадцати патриархов» следующих философско-мировоззренческих идей: а) космологических (устройство мироздания в «Завете Левия»); б) антропологических (объясняющих взаимодействие духовных и телесных качеств в «Завете Дана»); в) психологических (объясняющих помыслы и деяния воздействием духов в «Завете Рувима»); г) гносеологических (увязывание сенсорных механизмов с действием особых духовных сил). Остаётся добавить то, что «Заветы двенадцати патриархов» относятся к особой жанровой форме, которая встречается преимущественно в апокрифической литературе («Заветы первозданных», «Заветы Моисея», «Заветы Иакова», «Заветы Езекии»). В тексте Толковой Палеи изложение собственно «Заветов» прерывается толкованиями Составителя; пространные толкования Составителя мы выделяем в отдельные абзацы, а краткие реплики помещаем в скобки и выделяем курсивом.
вернуться
Содержание «Завета Иосифа» до пассажа о сне выдержано в тоне узко-родового завещания. Центральным событием рассказа Иосифа является родовая коллизия — продажа сыновьями Иосифа своего брата в рабство с последующей встречей злоумышленников и жертвы, которая завершается раскаянием братьев и прощением их злодеяния, заслуживающего мщения. Это главное событие затем лейтмотивом проходит через другие «Заветы», высвечивая на общеродовой коллизии ту или иную нравственную особенность патриарха. Важность главного родового события, замыкающегося на фигуре Иосифа и высветившего нравственные качества его участников, оправдывает помещение «Завета Иосифа» в нарушение хронологии на первое место. Второй центральный нравоучительный момент произведения — это противодействие страстным притязаниям жены Пентефрия, из-за которых Иосиф претерпел лишения, страдания и угрозы, но сохранил чистоту. В этой ситуации Иосиф демонстрирует чистоту помыслов, терпение, уклонение от зла, что в последующей христианской литературе стало эталонным примером мудрости, незлобивости, телесной чистоты. Значение жизненного подвига Иосифа выходит за рамки узко-родового значения. Но приходится учитывать и то, что в родовом смысле Иосиф является главным нравственным героем, с которым все патриархи сверяют моральные оценки и собственные поступки. Вместе с апокрифом, который осуществлял связь между ветхозаветностью и новозаветностью, сформулированные в недрах родового принципа установки были восприняты христианской культурой, придавшей перечисленным нравственным правилам всеобщий характер.
вернуться
Сюжет о сне, в отличие от узко-родовой заповеди патриарха, пронизан новозаветной символикой (12 оленей — 12 апостолов, дева — Богородица, агнец — Христос). Присутствует указание на вселенский характер миссии апостолов-оленей, что позволяет квалифицировать данный фрагмент как более позднее христианское добавление к иудейской основе. Однако и в нём сохранились неизглаженными следы узко-национального мировоззрения (см. коммент. 788). Подобного рода чересполосность позволяет исследователям говорить не только о христианской переработке древнеиудейской основы, но также о причастности к этому христиан-евреев.
вернуться
Виссон (βύσσον), др.-рус. вꙋсъ, вѹсъ, вѵссъ, вѵссонъ — ‘тонкий лен’, ‘драгоценная мягкая льняная ткань’ (Фасмер–1986. 1. С. 320; Дьяченко–1993. С. 78). Виссоном назывался материал для изготовления тонких драгоценных тканей, не строго белого, как следует из термина, а желтоватого или пурпурного цвета. Из этой ткани изготовлялась завеса Скинии, одеяние для торжественных случаев, включая жертвоприношения, одежда первосвященников (Исх. 25:4; 28:3; Иез. 16:10; 27:7; Лк. 16:19). Поэтому виссон — облачение Богоматери (ср. данные апокрифа «Евангелие Иакова»: Апокрифы–1999. С. 755).
вернуться
...от них произойдёт агнец Божий, спасая все народы Израиля, и царство его — царство вечное… — здесь в «Завете» сохранились следы мессианских национально-эгоистических представлений иудеев, увязывающих первое пришествие Христа (агнца Божия) с кончиной мира и установлением вечного царства, в котором предусмотрено спасение только народов Израиля (см. об этом: Смирнов–1911. С. 41–45).
вернуться
Этих слов выше, когда Иосиф рассказывал свой сон, не было. Составитель Палеи в данном случае комментирует пассаж, содержавшийся в полном варианте «Заветов» и исключенный при выборке из него в Толковую Палею. Ср. по списку полной Палеи 1477 г.: ...изыде агнець непороченъ и ѡ левꙋ єго ꙗко левъ. и вси ѕвѣріє ѹстрѣмлѧхѹсѧ нань (Тихонравов–1863. І. С. 223). Эту особенность можно оценить двояко: либо Составитель настолько хорошо владел содержанием сокращаемых им в повествовательной части «Заветов», что по памяти толковал исключенный текст как существующий, либо выборка из полного варианта «Заветов» в Палею подверглась повторному сокращению, при котором редактор (или переписчик) не соотнес произведенное сокращение с толкованием.
вернуться
Значение и смысл символики дат не вполне ясны. Возможно, датировка каких-то событий из жизни Иакова восходит к хронологии апокрифической «Книги Юбилеев» (иначе называемой «Малое Бытие»), в которой священная история излагается по еврейскому летосчислению. В ней семь лет составляют седмину, а семь седмин — юбилей. В таком случае могут подразумеваться важные прообразовательные события из жизни Иакова: в третий год седмины он поселился со своим домом в земле Авраама, а в седьмой год купил первородство и потерял любимого сына Иосифа (см.: Книга Юбилеев / Апокрифы–2000. С. 158–160, 176–177). Рождение Иисуса Христа, согласно одной из версий христианской эры, произошло через 5508 лет от сотворения мира, то есть на девятый год после пяти с половиной тысячелетий.