На перстенёк взглянул Судья с глухой тоскою,
Невольную слезу тайком смахнул рукою,
Спросил: «Что ж, обручим? К чему тянуть напрасно?
Он любит девушку, и девушка согласна».
Воскликнул юноша, в слезах, Судью целуя:
«Ах, дядя, как тебя за всё благодарю я!
Ты о добре моём всегда печёшься столько!
Ах, добрый дядюшка, когда бы Зося только
Обручена была сегодня же со мною,
Когда бы мог назвать её своей женою!
Но, дядюшка, спешить не надо с обрученьем,
Причина есть тому… Вот если бы с терпеньем
Ждать Зосенька меня сама бы захотела,
То, может быть, тогда поправил бы я дело
И, может быть, любовь делами боевыми
Я смог бы заслужить, быть может, славой имя
Украсил бы своё! Коль мы вернёмся вскоре, —
Припомните тогда об этом разговоре!
Пред Зосей дорогой я преклоню колено
И сам её руки я попрошу смиренно.
Надолго, может быть, уеду я из дома,
И сердце девушки достанется другому;
Не стану связывать её помолвкой скорой
И ждать взаимности, не заслужил которой».
Едва он высказал заветнейшие мысли,
Как на ресницах две жемчужины повисли
И в голубых глазах печально засветились
И с юношеских щёк тихонько покатились.
А Зося слушала из глубины алькова
Беседу тайную от слова и до слова;
Когда же юноша так просто и так смело
Открыл свою любовь, то Зося не стерпела;
Слезами девушка растрогалась немало,
Хотя причины их совсем не понимала:
За что он полюбил? Что ждёт его в дороге?
Не знала Зосенька, была она в тревоге;
Впервые девушка услышала нежданно
Волшебные слова — любима и желанна!
Метнулась к алтарю и на колени стала,
Достала образок и ладанку достала.
Глядела с образка святая Геновефа,
Был в ладанке зашит клочок плаща Юзефа,
Патрона любящих, — с подарками святыми
К мужчинам подошла и стала перед ними.
«Уже собрался пан? Я на дорогу пану
Подарок принесла, просить покорно стану:
Пусть этот образок он с шеи не снимает
И ладанку хранит, о Зосе вспоминает…
Пусть пана бог хранит счастливым и здоровым,
Чтоб свидеться опять пришлось под этим кровом!»
Умолкла и глаза потупила в печали,
А слёзы щедрые с ресниц её бежали.
Так голову склонив, пред юношей стояла,
И слёз брильянтовых рукой не отирала.
Тадеуш, взяв дары, поцеловал ей руку.
«Решиться должен я с тобою на разлуку,
Ты за меня молись, да будь сама здорова!» —
И больше он не мог произнести ни слова.
Граф с Телименою вошли к Судье, едва ли
Не все слова они прощавшихся слыхали, —
И Граф растроганно промолвил Телимене:
«Ах, сколько прелести таится в этой сцене!
То воина душа с душой пастушки, в горе,
Как лодка с кораблём, расстались в бурном море!
Нет в мире ничего достойней состраданья,
Чем нежные сердца в минуту расставанья!
Но время, словно вихрь, задует лишь огарок,
Пожар же на ветру пылает, зол и жарок,
И сердце издали сильней к любви стремится.
Соперником тебя считал я, пан Соплица,
И оттого с тобой поссорился вчера я,
К дуэли был готов, от ревности сгорая,
Но нет у нас причин сердиться друг на дружку;
Я нимфу полюбил, а ты — свою пастушку.
Пускай в крови врагов потонет оскорбленье,
Не будем драться мы друг с другом в ослепленьи,
И спор наш разрешим не шпагою могучей —
Посмотрим, кто из нас любить умеет лучше!
Возлюбленных своих оставим мы недаром:
Возьмёмся за мечи, двойным пылая жаром;
Сразимся верностью, любовью и тоскою
И поразим, врагов бестрепетной рукою!»
На Телимену Граф уставил взор влюблённый,
Та ж не ответила, казалась удивлённой.
Судья прервал его: «Торопишься напрасно,
Тебе остаться здесь, поверь мне, безопасно!
Лишь бедняков одних присудят к наказанью,
Ты можешь поступать по своему желанью!
Страшны приказные лишь тем, кто небогаты,
А что до них тебе? Есть у тебя дукаты!»
Но Граф сказал: «Меня зовёт мой рок опасный!
Пусть буду я герой, коль не любовник страстный!
И если не любим я нимфой величавой,
Смогу утешиться я только бранной славой!»
Но Телимена тут спросила в изумленьи:
«Мешает кто любить?» — «Кто? Предопределенье!
Предчувствий грозный мрак своим веленьем тайным
Зовёт к чужим краям, к делам необычайным!
Пред Гименеем[7] я хотел бы с Телименой
Теперь на алтаре возжечь огонь священный,
Но юноши пример достоин подражанья, —
По доброй воле он отрёкся от венчанья,
И сердце испытать сам захотел в невзгодах,
В изгнании, в нужде и в боевых походах!
Эпоха новая открыта волей рока,
Уже звенят мечи моей Бирбанте-Рокка;
Из Польши слышу их, и не сдержать отваги!» —
Ударил гордо он по рукояти шпаги.
«Ну, если чувствуешь ты к подвигам охоту,
Ступай! — промолвил ксёндз. — Да сформируй-ка роту
Так и Потоцкий наш к французам удивлённым
Пришёл не налегке, а с целым миллионом!
А щедрый Радзивилл! Он заложил именье
И конных два полка поставил он, не мене.
Дукаты захвати, людей у нас немало,
А денег в Польше нет, за ними дело стало!» [8]
вернуться
[8]
Финансовое положение герцогства Варшавского было чрезвычайно тяжёлым. Главным источником дохода был вывоз зерна за границу, резко упавший вследствие объявленной Наполеоном континетальной блокады. Армия была огромной по сравнению с цифрой народонаселения, сгибавшегося под тяжестью налогов, разорённого войнами.