Предаваясь таким размышлениям, я, сам того не замечая, по инерции опустил в пропасть веревку, герр Хауфенштейн укрепил ее вокруг пояса, и я с невероятными усилиями вытащил его, а он пожал мне руку и сказал:
— Danke. Sie sind ein netter Mensch![17]
Единственной жертвой этого происшествия оказался монокль, оставшийся на дне пропасти, куда герр Хауфенштейн и бросил полный грусти прощальный взгляд.
По дороге домой мы некоторое время молчали. Я опустил голову, и на моем лице выражалось столь явное разочарование, что герр Хауфенштейн спросил:
— Что с вами?
Сначала я не хотел отвечать на такой вопрос, но потом все же сказал:
— Ничего особенного. Правда, ничего. Я всего лишь выяснил кое-какие вопросы, касающиеся меня самого. Например, что я не умею убивать.
Герр Хауфенштейн изумленно посмотрел на меня, а потом, как будто что-то заподозрив, высокомерно и спокойно, даже с какой-то насмешкой в голосе произнес:
— А ведь… очевидно, без этого обойтись нельзя.
1936
БУРЯ
Нас четверо: Джоан Годар — красивая в стиле ренессанса дочь чикагского короля жевательной резины, Катрин — женщина эмансипированная, если и не во всем, то, во всяком случае, в вопросах пола, как это было модно в социал-демократической Германии, господин Теодор Люппих — профессор эстетики Иенского университета, временно бежавший от Гитлера в Австрию, и я. Все мы направляемся к купальному заведению в Целл-ам-Зее.
Впереди идет маленький лысый профессор. Он не любит купаться, боится слишком глубокой воды и слишком жаркого солнца. На пляже находятся только рафинированные Адамы и Евы, заменившие взглядонепроницаемые фиговые листочки ажурными тканями, крохотные лоскутки которых и призваны защищать их нравственность. Мускулистые мужчины прогуливаются взад и вперед, хвастливо выставляя напоказ свои бронзовые тела. Влюбленные пары, словно змеи, извиваются на песке вокруг вздыхающего танговыми ритмами граммофона, их движения следуют тактам музыки, а легкий ветерок бросает им в зубы хрустящий песок.
Люппих в своем халате, закрывающем его от ушей до пяток, равнодушно бредет к кабинам, изредка оборачиваясь, чтобы хмуро взглянуть на женщин, едва прикрытых купальными костюмами. Старая гардеробщица окидывает нас многоопытным взглядом и распределяет по кабинам: Джоан и Катрин направляются в двадцать шестую, мы с профессором Люппихом в двадцать седьмую. Внутри кабины ужасающе жарко, в правом углу висит паутина, деревянные перегородки украшены женскими и мужскими именами и рисунками, представляющими собой порнографический апофеоз любви. Маленький, приземистый Люппих начинает раздеваться. Он ужасно стеснителен. Стянув с себя рубашку, он пытается закрыть свою волосатую грудь маленькими ручками и стыдливо улыбается, встретившись со мной взглядом. Профессор снимает с руки часы, кладет их в карман брюк, потом снимает брюки. У него маленькие, короткие и кривые ножки, тонкие, как у подростка. Он натягивает на себя красные трусики, взятые напрокат у гардеробщицы, при этом совершенно безуспешно старается втянуть в себя живот. Затем Люппих тщательно укладывает несколько имеющихся у него на голове прядей волос, у каждой из которых имеется свое определенное привычное место, И выходит из кабины. Я натягиваю на себя купальный костюм и спешу за Люппихом, который уже подошел к пристани и ведет переговоры с лодочником.
— Достаточна ли она для четверых? — спрашивает профессор, показывая на лодку с надписью «Шпуци».
— Вполне, — отвечает лодочник, и Люппих старается выведать у него как можно больше. Не слишком ли холодная вода? Сколько стоит прокат лодки в час? Как зовут лодочника? За несколько мгновений он уже знает все. Температура воды восемнадцать градусов, направление ветра северо-западное, лодочнику тридцать семь лет, зовут его Францл, жена удрала с рыбаком из Вольфгангзее, а сын Ганс в семилетием возрасте утонул в озере. Но жизнью лодочник все же доволен.