Анна шла по узкой тропинке редкого прибрежного леса, где она любила бывать в свободные часы.
Приближался вечер, в тени деревьев становилось зябко: в этом году весна была поздней. Мимо трусцой пробежала крупная рыжая собака без ошейника, их здесь было великое множество, диких и совершенно безобидных псов. Некоторых из них она уже узнавала «в лицо», а они, лишь вильнув хвостом в знак приветствия, уносились дальше по своим неотложным собачьим делам.
Одинокие лесные прогулки располагали к размышлениям, но думать о Родионе она себе запретила. К тому же голова была занята теперь совсем другим: живот становился все заметнее, а его обитатель наполнял жизнь новым смыслом.
Муж светился от счастья, окружал Анну непривычным вниманием, организовывал частые вылазки на Пелопоннес и даже взял недельный отпуск, чтобы вместе с ней заняться оформлением детской комнаты. Они ждали девочку, и это пробуждало в нем самые глубинные чувства, о существовании которых он раньше даже и не догадывался. Анна все хорошела, на ее тренированном узком теле растущий живот казался забавным накладным муляжем, беременность ей шла. Беспокойная София, узнав о положении невестки, смягчилась, все чаще благостно сидела в кресле на своем просторном балконе, надев роскошные солнечные очки и соломенную шляпу. Приходя с прогулки, она приносила невестке то деревянный лоточек со спелой клубникой, то свежий, осыпающийся кунжутом кулури[16], вкуснее которого Анна ничего в жизни не ела. Анна продолжала заниматься в студии, хотя понимала, что скоро нужно будет сделать паузу: двигаться становилось тяжело, а провести урок, не совершая рискованных па, было практически невозможно.
В то пасмурное утро клиника буквально дрожала от наплыва людей, будто половина Афин ожидала пополнения.
— Ничего удивительного, это сезонный бум. Созревают счастливые плоды удачно проведенных отпусков и праздников, — посмеивался в усы врач, который вел ее беременность.
— Вы вот, я вижу, тоже в Рождество времени даром не теряли? — подмигнул он, прокладывая путь к кабинету УЗИ сквозь разномастную толпу.
В небольшой затемненной комнате тревожно мерцал монитор, перед которым сидел человек в белом халате. Он даже не обернулся, когда Анна вошла, лишь кивнул головой в сторону кушетки. Она поднялась по приставным ступенькам и улеглась поудобнее. Живот вздымался перед ней, как Капитолий, по которому блуждала внимательная рука перинатолога.
После обследования ее попросили подождать в приемной, где в предвкушении хороших новостей толкались и балагурили греческие семьи. Анна наблюдала за двумя упитанными мальчишками, уплетавшими слоеную выпечку и исподтишка пинавшими друг друга новенькими кроссовками, в которые нарядила их мать, выводя «в люди». Та пыталась что-то прочитать в медицинской карте, близоруко щурясь и тяжело вздыхая…
Дверь приемной внезапно распахнулась, Анну пригласили войти. Она едва успела переступить порог, как в кабинет ворвался Харис — растрепанный, бледный, он примчался с другого конца города и был чем-то очень встревожен. Слова врача прозвучали сухо и обыденно, как сама неизбежность. Прошло несколько секунд, прежде чем она смогла осознать услышанное: врожденный порок сердца…
Осанистый Харис сразу как-то ссутулился, потух и, не глядя ей в глаза, произнес вполголоса:
— Мы должны с этим смириться, Анна. Дождемся родов. Фетальная хирургия находится пока еще на самой ранней стадии своего развития. Такие операции практикуют два-три специалиста во всем мире, они не поставлены на поток — это сродни научной фантастике. В Греции нет даже клинической базы, которая позволила бы…
— Он сказал, шанс на выживание — пятьдесят процентов. Пять-де-сят!
— Родная… эндоскопия в данном случае невозможна, мы говорим об открытой операции: полостной разрез и изъятие плода… Ты понимаешь, чем это может обернуться? Разрыв плаценты, инфицирование, гибель ребенка…
— Ты же врач, Харис, и знаешь лучше меня — половина таких детей… — Анна запнулась. — У нас есть еще пара недель, давай подумаем, рассмотрим варианты!
Муж изучал геометрию кафельного пола и красноречиво молчал.
По узкому проходу накопителя аэропорта бежал маленький человек с плотно набитой дорожной сумкой, его жидкие волосы прилипли к вспотевшему лбу, позорно оголяя прогрессирующую лысину. Он судорожно искал глазами свой выход на посадку и наконец, сверившись с билетом, облегченно вздохнул: самолет задерживался. Плюхнувшись на первое попавшееся сиденье, он случайно задел локтем молодую женщину, которая вздрогнула и отодвинулась подальше.