Родион, наблюдавший подобные проявления фальшивой гуманности уже не раз, брезгливо поморщился и принялся выбираться из толпы. Сермяжное репортерство — самый распространенный вид современной журналистики — вызывало в нем отвращение, впрочем, как и любая другая форма профессиональной деятельности, исключавшая возможность по-настоящему влиять на события.
Толкнув тяжелую дверь парадного, он принялся отряхивать скользкий от дождевой воды зонт и не заметил, как за спиной выросла фигура консьержки.
— С неба падают веревки[30], не так ли, мсье Лаврофф?
— Да, мадам, погода в этом году безнадежна, — поспешил согласиться Родион, боясь, что она рассчитывает на продолжение беседы.
— Самое время заварить себе чайку с имбирем да почитать хорошую книгу… Вам, кстати, газеты принесли и еще вот это… — Она протянула ему листок почтового извещения.
— Благодарю вас, мадам, и доброго дня, — Родион вошел в лифт, который со скрипом унес его на верхний этаж.
— Такой интересный мужчина и вот тебе, пожалуйста, одинокий, — сокрушенно покачала головой консьержка и отправилась досматривать сериал о корсиканской мафии.
На почту ему зайти все никак не удавалось, дел навалилось невпроворот, да торопиться было некуда. В конце концов, он отдал извещение своей горничной, которая к концу рабочей недели добралась-таки до отделения заказных писем и посылок. Сортировщица вручила ей коробку с пометкой «Конфиденциально» и без указания имени отправителя, попросив расписаться. Посылка была достаточно легкой, и Саломея гадала, что может в ней находиться: материалы для хозяина обычно доставлял курьер или же он забирал их из издательства сам.
Войдя в квартиру, она вдруг вспомнила, что на ужин мсье Лаврофф желал съесть утиную ножку с картофелем и надо срочно греть духовку, поэтому задвинула коробку под стул в прихожей, где уже пылились стопки каких-то газет, и тут же про нее забыла.
«У нас слишком разные взгляды на жизнь!» — так и сказал, подлец. И телефон в карман поскорее спрятал. Будто она не знала, что у него в том телефоне. Она еще весной заметила, как он звонит кому-то тайком из ванной под шум включенной воды, а потом дела у него появились неотложные, а затем и деньги из дома стали пропадать…
Это какой дурой надо быть, чтобы не понять, откуда ветер дует!
Она их быстренько выследила.
Мелкая такая блондиночка, лобик прыщавенький, попа с кулачок — какая-нибудь польская студенточка. Ей, Саломее, не ровня. Она хоть и старше своего Ларри на целый год, но цену себе знает. Если дело только в юном возрасте и молочном цвете кожи, то эта интрижка долго не продлится, Саломея знала один верный способ. А вот если Ларри положил глаз не на задницу, а на европейское гражданство это бледной курицы, то ситуация усложнялась в разы…
Невеселые размышления прервал гудок проносящейся мимо машины, которая окатила ее водой и скрылась за поворотом. Отряхивая подол своей пестрой мавританской юбки, Саломея вошла в подъезд и постучала в комнату консьержки.
— Иду, иду, проходной двор, а не дом! — В дверную прорезь высунулось рябое лицо португалки. — А, это ты, Саломея, опять забыла ключ?
— Забыла, мадам Бранко…
— Ну, на, бери, пустая твоя голова.
И шмяк дверью перед носом!
Почему им так везет, испанкам-португалкам? Почти во всех домах, где Саломея убиралась, были консьержки из этого региона? А чернокожих, как она сама, ну ни одной…
Переваливаясь на коротких ногах, она добрела до лифта французских размеров и нажала на кнопку шестого этажа. Вот и просторный холл перед входом в квартиру, здесь можно разуться и зонтик просушить, хозяин в дом с зонтом не пускает. У него там сплошная старина: комодики трескучие, стульчики резные, и книги-книги-книги… пока с них пыль протрешь, сто потов сойдет.
Толкнув плечом просевшую дверь, Саломея шагнула в темноту прихожей. Щелкнув выключателем, обмерла. По левой стене сквозного коридора сползала с потолка темная полоса воды, уже достигшая дубового паркета.
— Затопили-таки, бесы многодетные, — всплеснула руками Саломея и бросилась за тряпкой. Сколько раз она мсье Лаврофф говорила — дом-то типовой, османовский, перекрытия гнилые, трубы столетней давности, и четверо детей в каморке для прислуги наверху — это точно совершенно! — либо пожар учинят, либо потоп. И вот, пожалуйста! Матерь Божья, и стена, и потолок лепной, и паркет, и ножки стула, и бумаги под ним — все ж испорчено, все!