Город накрыла ночь.
С реки дул колючий и злой ноябрьский ветер, который рвал полы его плаща, проникая под кожу.
Миновав пустую стоянку такси, Родион свернул за угол и спустился в метро.
Череда бетонных ступеней сменилась лабиринтом переходов, которые в этот час были пустынны и страшны. Устройство станции напоминало ту систему подземных галерей, которыми был опутан Париж в Средневековье, но Родион думал не об этом, а о том, что ему сегодня крупно повезло — Сезар де Перетти подтвердил правильность его гипотезы. Большего от адвоката он и не ожидал, ну а скептический настрой старика был вполне объясним.
Первая стадия расследования осталась позади, и теперь ему предстояло найти очевидцев, которые не побоялись бы открыто засвидетельствовать имеющиеся факты. Пока что все его информаторы предпочитали оставаться анонимными.
Перекинув в другую руку скрипучий портфель, Родион свернул к нужной ему платформе. Электронное табло утверждало, что до прибытия состава осталась всего одна минута. Напротив него висела рекламная афиша, анонсирующая рождественские гастроли балетной труппы Нью-Йорка с хореографической постановкой Баланчина[36]. Иероглиф слившихся в танце тел на контрастно-синем панно выглядел необычно, и Родион полез было за телефоном, чтобы записать даты представления.
Тут во чреве туннеля знакомо зашумел поезд, и вместе с этим в затылке тупо стукнуло и вырубило свет.
Спалось ему неважно.
Лентяйка Саломея не сменила белье и не проветрила комнату, оттого простыни липли к телу, сбивались и причиняли беспокойство. Голова гудела, а сны были вязкими, как болотная топь. Сквозь нее он плыл долгие часы, пока наконец не ухватился за отголосок чьей-то фразы и не вынырнул на поверхность, с трудом разлепив веки.
Перед ним стоял ангел в облике женщины.
Ангел этот, разумеется, был тонок и белокрыл, он касался его лба прохладными пальцами и что-то ласково шептал. Затем ангельское лицо сменилось на другое, сочувственное и усталое, которое больно кольнуло его чем-то в вену и тут же растаяло.
Родион вновь провалился в сон, но в этот раз он был легок и прозрачен, как воздух корсиканских гор…
Во сне этом солнечно, где-то вдалеке шумит река, легковесно плывут по небу кучевые облака, отбрасывая тени на квадратный двор какой-то военной части или госпиталя. Двор пуст, но вот распахивается тяжелая металлическая дверь и из нее выходят друг за другом смурные одинаковые люди. Они щурятся, кряхтят, сплевывают сквозь прокуренные зубы, расползаются по разным углам — кто с цигаркой, кто с книжкой, кто просто погреть на солнце кости.
Последним выныривает из темноты крепкий пожилой мужчина с ежиком седых волос на крупной голове. Лицо его бледно, но спокойно и приветливо. Он приятельски кивает конвоиру, проходит в дальний угол и присаживается на вытертую сотнями казенных портов скамью.
У мужчины сегодня день свидания с близкими.
В месяц ему их положено два. За двадцать лет в этих стенах им удалось повидаться четыреста шестьдесят раз…
В этот раз, правда, придет не жена, не дочь и уж точно не сын.
Придет тот, кого он давно не видел.
Конвоир дает наконец условный сигнал, и заключенные шаткой колонной постепенно уходят со двора.
Мужчину и несколько других счастливцев сопровождают в общий зал свиданий. Его посетитель уже на месте, ждет его за облезлым столом, оглядывая скупую обстановку. Мужчина садится напротив него, беззвучно шевелит губами — приветствует. Они разговаривают. Лицо заключенного каменеет, на лбу проступает испарина. Он бросает короткую реплику, и диалог тут же сходит на нет. За ним захлопывается дверь и отвратительно лязгает тюремная решетка.
— Закройте же вы, наконец, окно! Ведь вынесет стекло, ей-богу! — призывает кого-то грубый мужской голос.
Родион тяжело приподнялся на локте, ожидая, когда мутные контуры окружающих предметов уплотнятся и помогут ему сориентироваться.
Палата была двухместной, сравнительно небольшой, со стенами, выкрашенными в белый цвет, и двумя больничными койками. Его соседом оказался грузный человек с забинтованной рукой, висящей на медицинской перевязи. На глазу у него красовалась лиловая гематома.
«Отделение травматологии», — догадался Родион.
Судя по виду из окна, которое на ветру клацало фрамугой, как дверь тюремной камеры, дело происходило в центральном госпитале «Некер».
Сам он был опутан какими-то проводами, из вены торчала трубка капельницы.
36
Джордж Баланчин — х ореограф, положивший начало американскому неоклассическому балетному искусству.