Можно было бы провести аналогию с началом войны, когда германцы должны были обойти с запада восточные укрепления союзников. Не должен ли был, таким образом, Фалькенхайн попросту повторить маневр Шлиффена[364]? Но, конечно, такая аналогия была бы просто наивной. Вся суть шлиффеновского замысла состояла в том, что германцам удавалось быстрее сосредоточить подавляющие силы на западе, используя принцип внезапности. Но теперь на внезапность рассчитывать больше не приходилось, ибо становилось слишком ясным, что каждый из противников будет ждать подобного маневра охвата. Откуда взять силы для нового маневра? Их можно было выхватить лишь из действующих армий. Следовательно, важнейшая проблема флангового маневра — опережение — могла быть осуществлена лишь за счет быстроты переброски с восточной части театра военных действий на западную. Но, если будет позволено применить гегелевскую терминологию, в данном случае речь шла о «дурной» стремительности маневра, ибо она не давала никакого положительного, творческого результата. Суть ведь вовсе не в том, чтобы действовать только быстро, а в том, чтобы опередить противника. В статье «La course a la mer et la defense des Flandres en 1914» («La Revue Maritime», II, 1934) капитан Lemonnier указывает, что «результат зависел существенно от быстроты, с которой притекали пополнения… Нам бесспорно недоставало такой быстроты». Мы считаем, что опережения без внезапности получить нельзя. Но в этом смысле шансы обеих сторон были ничтожно малы, ибо в основном силы их были равны, одинаково расположены, одинаковы были средства передвижения, направление движения и расстояния. Если и были некоторые различия, они не могли дать решающего эффекта. Впоследствии при развернутой форме позиционной войны также были слабые участки, где прорыв был возможен. Но имевшиеся в наличии условия для развития маневра на таком участке (внезапность, возможность продвижения вперед и охвата) сводились на нет потому, что стабильность остальной части позиционного фронта позволяла противнику выиграть время для подброски резервов к месту прорыва. Конечно, в 1914 г. это явление оказывалось еще в зачаточной форме. Тем не менее фронт, восточнее Уазы, уже довлел над всеми попытками маневра, и широкие шлиффеновские замыслы неизбежно тяготели к нему, жались к его флангу, вырождались в простое продолжение его линии далее к западу.
Можно, например, поставить вопрос: если обе стороны сумели, в конце концов, выделить на западную половину театра военных действий столь значительные силы (см. выше), то почему бы не использовать их сразу и иначе, чем это было сделано в действительности? Почему бы, например, германское главное командование, вместо того чтобы вводить эти силы по частям вблизи открытого фланга, не могло сосредоточить один мощный кулак в Бельгии, чтобы выполнить операцию, которая явилась заключением «бега к морю»: ринуться вдоль побережья, захватить порты, отрезать англичан от их базы, произвести действительно глубокий охват союзного фронта, с целью, скажем, захвата Парижа? Но для такого маневра не было времени. Впоследствии оба противника, опираясь на стабилизованный фронт, смогут месяцами подготовлять ударную массу. Но теперь почва, буквально, горела под ногами. Когда и как смогли бы немцы сосредоточить указанный мощный кулак? Мы знаем, что 7–я армия немцев должна была двигаться формированными маршами до Бельгии, чтобы заткнуть «дыру» между 1–й и 2–й армиями и обеспечить правый фланг германского расположения. Осада Антверпена форсировалась по мере возможности, но крепость еще держалась. Сосредоточить в Бельгии 6–ю армию? Это значило, что французская 2–я армия, западнее Уазы, смогла бы безнаказанно зайти во фланг немцам и получить синицу в руки, предоставив немцам ловить журавля в небе. Если во Фландрской битве, как увидим, союзники смогли задержать германское наступление вдоль побережья новыми силами англичан, отрядами французских моряков и бельгийцев до подхода главных сил (английская армия), почему бы эта операция не удалась и против 6–й армии? Дальше, — могли ли немцы сразу же выдернуть из стабилизирующейся части фронта все силы, выделенные впоследствии? Наивно полагать, что кто-либо взял бы на себя ответственность за такую операцию. Выдергивание сил производилось обоими противниками постепенно, ибо учитывалось, что с другой стороны фронт также ослаблялся. Требовать чего — либо иного значило бы мыслить вне той жестокой реальности, которая тяготела над обеими борющимися силами[365]. В директивах той эпохи можно найти много разговоров о широком маневре. Но будничная деятельность Главных штабов определялась вовсе не этим, а тяжкими заботами о целости остановившегося фронта, об обеспечении его от флангового охвата. Эта задача довлела над всеми остальными, заставляя откладывать их до лучшего времени. Потому и получился вместо шлиффеновского маневра «бег к морю». [419]
364
Не подлежит сомнению, что широкий стратегический маневр в период «бега к морю» был невозможен. М.Галактионов совершенно прав, связывая сентябрьские операции с предшествующими боями. Обе стороны недавно потерпели поражение (союзники в Приграничном сражении, немцы — на Марне), армии противников были расстроены и не способны к решительным действиям. Группировка войск не несла на себе отпечаток какой бы то ни было стратегической мысли: армии занимали — случайные позиции, начертание которых определялось превратностями военного счастья. Штабы всех степеней были потрясены несоответствием реальности и довоенных представлений о ней. (Кроме того, германская армия переживала серьезнейший «кризис доверия»).
Тем не менее, остается ощущение, что противниками не были использованы все возможности для достижения успеха, причем, больше упустила германская армия. При любых обстоятельствах немцы не должны были допустить прорыва бельгийских войск из Антверпена и соединения их с войсками союзников. Далее, французская территория к северо-запада от Парижа была прикрыта только почти прозрачной завесой группы территориальных дивизий Д'Амада. Приложив к тому достаточные усилия, немцы могли еще до завершения сражения в долине Уазы захватить такие важные позиции, как Амьен и Абвиль (а, возможно, и почти не прикрытые о тот момент порты Ла-Манша). С учетом того, что железнодорожные линии от Брюсселя к побережью Северного моря были исправны, эту операцию следовало проводить в жизнь железнодорожным маневром. В такой «редакции» удавалось выиграть необходимые темпы и нейтрализовать наступление 2–й французской армии на Уазе.
Конечно, такая операция не дала бы стратегического эффекта — в том смысле, что все же образовался бы позиционный фронт. Но его начертание было бы для немцев значительно выгоднее. (Прим. ред.)
365
Генерал Фожерон дал удачные формулировки, касающиеся «бега к морю»: «Оба противника испробовали в одно и то же время один и тот же маневр на одной и той же территории, из двух одинаковых концепций проистекли совершенно естественно симметричные движения, которые взаимно столкнулись и вызвали тяжелые и кровавые бои, не достигнув никакого заметного результата». «Борьба вырождается и в некотором отношении превращается в вопрос транспорта. Необходимо действовать все более и более быстро, чем противник». В то же время Фожерон возражает против обвинения «обоих главнокомандований в том, что им недоставало воображения». Дело, конечно, не в воображении, а в том, что в маневре отсутствовали элементы оригинальности и внезапности и что форма флангового маневра прикрывала суть совсем иного порядка: простое вытягивание фронта на северо-запад. Недостаток анализа Фожерона, как и многих других исследователей, состоит в недоучете взаимоотношения восточной и западной половин театра военных действий, о чем мы уже говорили. («La recherche de la decision» par le general Faugeron, «Revue Mil. Franc.». oct. 1931).