Она остановилась, поперхнувшись, и посмотрела на Неделю таким гневным, уничтожающим и разочарованным взглядом, что та не выдержала, схватила торбу и пробормотала еле слышно:
— Я пойду, председатель…
Донка вскипела еще больше.
— Иди, зачем мне такая… возьму другую, честную женщину!
Тетка Неделя постояла несколько секунд в дверях — жалкая, потерянная, униженная, как нищая, хотела было что-то сказать, хотя бы попрощаться, но промолчала и вышла, по привычке тихонько прикрыв за собой дверь.
Донка подошла к окну. Тетка Неделя шла по палисаднику, который сама когда-то вскопала и засадила цветами. Она ступала медленно, углубившись в свои мысли. Ее плечи, плечи старухи, безвольно опустились. Донка стояла, глядя на тетку Неделю, возвращавшуюся к своему горю, чтобы поливать его слезами и ракией. Затем она распахнула окно и грубо крикнула:
— Неделя… Неделя, возвращайся!
Тетка Неделя обернулась, остановилась посреди тропинки, ошеломленная, выжидающая, смущенная.
— Иди сюда! — все так же хрипло, настойчиво кричала Донка, хотя слезы застилали ей глаза. — Поживее шагай… Чего на меня уставилась, будь ты неладна…
Тетка Неделя заторопилась к совету, шагая неверными, нетерпеливыми шагами спасенного человека, а лицо ее, устремленное на председателя, сияло, озаренное горячей надеждой.
Ночь на вокзале
Поезд ушел. Замерли все звуки, перрон опустел. Вокзальные часы показывали половину первого. Ночь овладела даже этим беспокойным местом, где люди вечно торопятся, снуют… Из маленькой закусочной, прилепившейся к пустому залу ожидания, вышла женщина — невысокая, широкая в бедрах, с крепко сбитым телом. Ее опухшие ноги были перетянуты бинтами. Она стряхнула скатерть, постояла на перроне, осмотрелась. Два круглых ярких фонаря впустую освещали отлакированные множеством ног истертые плиты. Ветер поднимал разбросанные по перрону бумажки, и они кружились в полуночном танце. На одном из запасных путей темнел вагон, неподвижный, как мертвое животное. Над ним висела круглая белая луна — третий фонарь. Далеко за ощетинившимися темными лесами пронзительно, душераздирающе, проревел паровоз, словно прощаясь с жизнью… Женщина сложила скатерть и тяжелыми шагами пошла к закусочной. До конца смены было еще далеко. Она подошла к стойке — пиво кончилось, в кране с глухим шипением клокотала пена. Женщина выдвинула ящик и устремила невидящий взгляд на деньги, лежащие в проволочной корзиночке. Она устала, в голове шумело как после долгого путешествия. Пятки гудели, словно кто-то стучал по ним молоточками… Забот у нее было немало. Она посмотрела на свою помощницу, женщину одних с ней лег, с крашеными волосами, высокой грудью, гибкую и изворотливую, как угорь. В войну помощница продавала из-под полы свиную колбасу. Сейчас она сновала между столиками с видом преуспевающей торговки. «Попрошу, чтобы ее уволили», — вздохнув, подумала женщина и тут же поймала себя на мысли, что каждую ночь говорит себе это. В закусочную вошел старик в потертом ватнике — ее отец. Он боязливо озирался, будто ожидал предательского удара в спину. Пырванка строго взглянула на него, и ей стало обидно, что у нее такой отец. «Ну вот, опять пришел, чтобы выпросить стопку ментовки[1]… Не дам!» — решила она и отвела взгляд… Старик потоптался на месте, потом подбросил дров в печку и присел возле нее погреться. Помощница подошла к окну, и, уставившись в одну точку, принялась беззвучно шевелить губами, словно творя какие-то заклинания. Она подсчитывала выручку.
Пырванка погасила лампы, оставив светить лишь одну. И только тогда заметила, что в глубине закусочной сидит женщина. Она спала, положив голову на голый стол. Перед ней стояла бутылка лимонада. Наверно, едет с пересадкой — нередко усталые, измотавшиеся за дорогу люди засыпают и пропускают поезд. Пырванка подошла к женщине, затормошила ее. Та быстро подняла голову, испуганно, растерянно осмотрелась.
— Вы не пропустили поезд?
— А, нет, нет… Я встречаю. Сына встречаю. С тем поездом должен был приехать, а не приехал…
Женщина была крестьянкой. На ней были тяжелый шелковый платок, полупальто и черная грубошерстная юбка. Волосы ее растрепались, лицо побледнело, будто она проделала долгий путь, но в живых глазах светилась тревожная мысль. Нет, женщина не спала.
— Там есть зал ожидания, — сказала Пырванка. Не полагалось, чтобы посетители подолгу засиживались за столиками.
— А, сейчас… — заторопилась женщина. Она вытащила новый кошелек и отсчитала несколько монет. Пырванка махнула рукой и села за соседний стол — врач советовал ей почаще отдыхать, чтобы поберечь больные ноги. Других посетителей в закусочной не было. Ее отец дремал, его заросшее щетиной лицо было хитрым, как у кота, подкарауливающего мышь. Обычно в такое время его дочь смягчалась и наливала ему стопку ментовки. Помощница нацедила остатки пива и выпила, она продолжала заниматься своей выручкой, и в ее зеленоватых глазах мелькали лукавые огоньки.