И в эту минуту раздался голос, свежий звучный женский голос: на головы нападающих, словно град стеклянных осколков, посыпались венецианские бранные слова, и они подействовали на маленьких попрошаек ещё лучше, чем сопровождавшие их подзатыльники и шлепки. Неожиданная помощь пришла от юной девушки, почти ещё подростка, но уже с округлыми формами, полненькой, пухленькой и одетой в чёрное, чересчур длинное платье, как все венецианки из простонародья. Косынка упала у неё с головы, видна густая шевелюра, — чёрные блестящие завитки кудрей тесно, тесно прижались друг к другу — так их много, волосы сзади зачёсаны вверх и открывают гибкую шею. Девочке лет шестнадцать; видно, что бедная. Она по-настоящему дерётся с ребятишками, вся раскраснелась в пылу сражения, и Пьер любуется трогательно чистыми красками её юного личика, такими же нежными, как у самого маленького из этих оборвышей… Она подходит ближе — оба без слов понимают, что надо объединиться, чтобы рассеять шайку ребятишек, и вдруг девушка наклоняется и мигом срывает с ноги туфлю. Попрошайки с воплями разбегаются, увёртываясь от ударов каблучком. И вот Пьер остаётся один со своей избавительницей. Они смотрят друг на друга и смеются.
Вспомнив о косынке, упавшей на плечи, она торопливо покрывает ею голову: видно, неприлично показываться простоволосой незнакомому мужчине; но так как не очень-то удобно ковылять в одной туфле, девушка весьма непринуждённо опирается на руку незнакомца, пробормотав: «Per favor» 15 — и, пошатываясь, вновь надевает сброшенную с ноги туфлю. Пьер поддерживает её, чувствует близость этой стройной, едва сформировавшейся девочки. У неё нет ни капли кокетливости, а какие огромные глаза! Черты лица мелкие, упрямый подбородок, сердито оттопыренные пухлые губы… Она поднимает на незнакомца глаза, взгляд у неё словно знойное лето, и тараторит быстро, быстро — извиняется, говорит о разбежавшихся мальчишках, неодобрительно встряхивает кудрями и делает короткий реверанс… Вероятно, она ушла бы, если бы он, отвечая ей по-итальянски, не сделал такой забавной ошибки, что девушка невольно расхохоталась и с любопытством поглядела ему прямо в лицо, потом опустила глаза, потом улыбнулась и спросила: «Francese?» Ну, раз он француз, то она раздумала уходить; она сказала с чуть-чуть шепелявым венецианским выговором:
— Вы уж простите нас, мосье. Ребятишки такие невоспитанные, но ведь ужасная бедность… Иностранцы и представить себе не могут, до чего нам трудно удержать их от попрошайничества…
Где же она научилась говорить по-французски? И так чисто, так правильно говорит. Пьер внимательно посмотрел на девушку, явно очень довольную, что ей удалось его поразить. Брови у неё лежат совершенно прямой чертой, и вдруг в них крутой излом к вискам. Она поясняет:
— Мы французы… Мой прадед был солдатом императора Наполеона… По фамилии Блан… А в Италии его стали называть Бьянки…
Трудно разойтись в разные стороны после такой доверчивости, но как же всё-таки держать себя с этой девочкой? Поистине дьявол придумал очень простое искушение для иностранца, целую неделю тосковавшего в дождливой Венеции, — соблазном оказались звуки родной речи и поэзия чужестранного акцента. Пьер Меркадье, немного стыдившийся своего дурного итальянского языка, почувствовал себя свободно и охотно пустился в разговоры. Он поблагодарил девушку за помощь в сражении с мальчишками и весело пошутил над её проворством: как ловко она сбросила с ноги башмачок… Когда девушка снова надевала туфельку, он заметил оборки белой нижней юбки и туго натянутый тонкий чулок. Быть может, в глазах у него мелькнуло что-то странное. Девушка отшатнулась и, молча поклонившись, пошла было прочь. Какая досада!
Но вдруг саранча прилетела обратно. Оказывается, оборвыши убегали за подкреплением. Примчалась целая армия — все вопят, кричат, требуют денег, мальчишки грозят и протягивают за подаянием руки, иные потирают себе голову, какая-то девчонка показывает ссадину на колене… Теперь их не меньше сорока. Пьер схватил девушку за руку и бежит вместе с ней, спасаясь от маленьких мошенников. Но те уже догнали беглецов, окружили их, отрезали путь к отступлению. Пьера и его спутницу прижали к парапету набережной. И больше нет мелочи, нечего бросить, чтобы отогнать их…