Зато девятнадцатилетняя Элизабета, или Бетси, как её называли на американский лад, была красавицей. Тоненькая, с длинной талией и высокой грудью, ещё более приподнятой корсетом. Фигура, словно гибкий стебель цветка, а головка маленькая, с тонкими чертами лица, нос такой же, как у Эльвиры, но, неизвестно почему, он казался очаровательным; глаза чуточку раскосые и такие огромные, что ей не удавалось совсем прикрыть их веками; волосы были каштановые, но такого мягкого, красивого оттенка, какого у каштанов не бывает, и лёгкие, как пёрышки, уносимые ветром; спереди Элизабета их зачёсывала вверх и взбивала над выпуклым лбом. С боков эти волосы, такого тонкого, изящного оттенка, лежали гладкой плотной массой, чтобы как-нибудь уместиться на маленькой головке и не закрывать чудесных ушек, подобных прозрачным раковинкам.
Так же, как и Доротея, она носила батистовые блузки и чёрные юбки. Так же, как у Доротеи, у неё были крошечные ручки, которые с трудом брали арпеджио, когда она садилась за пианино, взятое напрокат, и без конца играла Листа и Клементи. У обеих сестёр были изящные ручки, унаследованные от матери.
В парадном сбоку, над звонком, была надпись «Furnished rooms» 25, входная дверь вела в квадратную переднюю, где стены были выкрашены в бежевый цвет с золотыми жилками, окаймлявшими лепные панели. Затем надо было отворить двухстворчатую дверь, выкрашенную в чёрный цвет, покрытую лаком и застеклённую вверху; у двух высоких прямоугольников матового стекла по углам были прозрачные и крутые дуги, и вокруг всего стекла шла узорная полоса, подчёркнутая, как пунктиром, круглыми пятнышками.
В передней на истёртом бобриковом ковре песочного цвета выделялись вытканные красными буквами слова: «Семейный пансион Звезда», то же самое значилось, только золотыми буквами, на балконе пятого этажа, причём слово «Звезда» всегда казалось Эльвире Манеску названием какого-то страхового общества.
За высокой застеклённой дверью находилась лестница, у которой три первые ступени были каменные; налево от неё две гостиных; направо — маленькая комнатка, а за ней — столовая; позади лестницы дверь, проделанная в задней стене, вела в кухню, а рядом был низкий вход в подвал. Возвращаясь домой, Эльвира всегда сразу устремлялась к лестнице, не заглянув ни в гостиные, ни в столовую и, несмотря на свою полноту, быстро одолевала ступени своими маленькими ножками с высоким подъёмом, — она боялась, как бы не выскочил и не заговорил с ней лакей пансиона, высокий брюнет с бритой физиономией, в полосатом жёлто-чёрном жилете и в белом фартуке. Эльвира не боялась мужчин, но чувствовала себя крайне неловко, сталкиваясь с этим лакеем: ведь он не был человеком образованным, и вместе с тем не походил на тех слуг, к которым она привыкла в Румынии. Подняв голову он смотрел на неё и улыбался, показывая свои белые крепкие зубы.
Эльвира обычно держала в руках золотисто-коричневый зонтик с золотой ручкой, сумочку из стальных бусинок, боа из белых пёрышек, сброшенное с плеч по случаю жары, и книгу или модный журнал, — вроде «Femina» 26. Иной раз, когда она уже поднималась по ступеням, ей случалось пожалеть о своей торопливости, потому что отворялась дверь гостиной и оттуда выходил не лакей, а кто-нибудь другой, — например, господин Вернер.