Было ещё одно обстоятельство, о котором, однако, Эжен Мере со свирепым упорством не желал думать. Хотя это было самое худшее, — то, что и заставляло его бродить по улицам, отталкивало от дома. Стоило ему против воли подумать об этой мерзости, в нём поднималась такая ненависть, что он задыхался; ярость сдавливала горло, не давала дышать. И всё это связывалось с неким полукруглым широким окном, выходившим во двор, с большой его форточкой, с огнями, светившимися за его закоптелыми стёклами. Иногда доносилось вдруг пение, когда в доме отворяли заднюю дверь. Бордель. Соседство борделя. Первое время он, бывало, шутил, смеялся с Эмили над этим, а потом никак уж не мог полностью отделаться от чувства стыда. Подумать только: Эмили живёт тут, и дети тоже… Дети ещё малы, пока что можно терпеть. Но Эмили… Мысль, что Эмили… Он не мог даже понять до конца и выразить словами, почему его так возмущает, что рядом с нею живут в этой гнили потаскухи, потаскухи, которые вот чем зарабатывают себе на жизнь.
Он шёл по Большим бульварам. Спускался тихий вечер; на асфальте ещё виднелись слова, которыми нищий-глухонемой просил у прохожих милостыню, написав их мелом перед своим лоточком, где выставлены были открытки, украшенные головоломкой из вырезанных марок, или картинками: лодочки в море, Венеция, Маленький капрал 30.
XXIX
— Погодите, вот поймаю вас, так задам!
Ребятишки прыснули во все стороны, — а то и в самом деле поймает! Хоть бы скрутил старуху ревматизм? Думали, что лежит в постели, охает, а она, оказывается, на ногах. Во дворе всё оказалось ей не по вкусу, и она выходила из себя. Во-первых, мама опять развесила на верёвке сушить бельё, и людям приходится нырять под него, чтобы пройти, а кроме того, ребятишки назвали к себе приятелей из шестнадцатого дома и играли вместе, пользуясь отсутствием мамы; она понесла соседним жильцам починенное бельё, а её попросили подштопать на месте оконные занавески. Хоть один-то раз оказались сами себе хозяевами во дворе. Наделали из бумаги петушков… Вы знаете, как делают петушков? Обрезают листик так, чтоб получился квадрат, складывают пополам, отгибают уголки — ну, да все знают, как надо складывать, а в конце концов получается забавная штука: петушок-то может открывать и закрывать клюв. Потом стали наливать внутрь петушков мыльной воды, которую мама оставила в лоханке, — немножко нальёшь, но достаточно, чтобы брызгать друг в друга; потихоньку подберёшься к приятелю и нажмёшь на петушка, он откроет клюв и как будто плюнет. Ребят собралось шестеро. Вот смеху-то было!
И тут нагрянула старуха Бюзлен. На земле валялось множество погибших петушков, то есть грязных, мокрых бумажек, всё вокруг забрызгано мыльной водой, во дворе шестеро ребят, возбуждённая, хохочущая, кричащая детвора, с которой струится вода, опрокинутая лохань, разлившиеся по двору ручьи, негодующие возгласы верхних жильцов… Разумеется, сорванцы разлетелись, как мухи, перед возникшим призраком порядка и опрятности. Привратница с негодованием взирала на ужасную картину. Ведь вы подумайте только, как трудно старухе с больными ногами поддерживать во дворе чистоту. Она просто не могла в себя прийти! Но хуже всего было не поведение детей, а бельё! Сколько раз она говорила Эмили Мере… Кстати, где она пропадает, бессовестная? Конечно, в одиннадцатом номере! Вот уж никакого достоинства! И старуха Бюзлен, посмотрев на окна одиннадцатого номера, подумала, что уж она-то лучше бы сдохла, да, сдохла, но не пошла в этот дом. Надо поговорить с Эмили Мере, которая не умеет обуздать свою ребятню… А куда девался маленький? Привратница заглянула в окно. Маленького в комнате не было. Должно быть, мать унесла его с собой. «Ну, этот молодой человек раненько начинает ходить по борделям!» — сказала старуха Бюзлен.
Преисполнившись гнева, она принялась срывать бельё с верёвок, протянутых поперёк двора. Ноги у неё всё больше ломило. Не надо было ей вставать с постели. Да разве улежишь, когда в доме такие жильцы! На вот тебе, получай рубашки — хлоп на землю! И бесстыдные панталончики туда же — хлоп! Негодница! Теперь она уж не только чинит ихнее тряпьё, а ещё и стирает на них… Не брезгует! Ну уж нет, ну уж нет! И старуха швыряла в отворённое окно квартиры Мере сорванное с верёвок бельё, разукрасила всю комнату цветными рубашками; забросала ими и весь пол, и постель, и тот ящик, что служил младенцу колыбелью, — всюду их раскидала; мокрое бельё шлёпалось с чавканьем и валялось всё перепачканное.