И было тягостное ожидание обратного пути, когда стало ясно, что весна пришла поздняя и не дружная. Дороги развезло в болотину, какой там Петербург… Зато и приятное из сего обстоятельства проистекло — когда в Измайлово, где поселилась императорская чета, явился из Казани господин Кузнецов. Да не один, а в сопровождении двух драгун — Илвара и Данилы Зуева — и с уловом в лице доктора Лестока. Допросных подвалов в родовом имении Романовых не водилось, но пакостный доктор, спасая свою шкуру, распелся так, что едва хватило бумаги записать его пение. Притом, помимо показаний против Долгоруких, он выдал немало нового и интересного, такого, что Петру Алексеевичу захотелось навестить и Казань, и Астрахань. Дело отчётливо пахло масштабным предательством, явной и грубой попыткой рассорить Россию с калмыками. В свете предстоящих конфликтов с Османской империей терять такого союзника было бы огромной глупостью. А кое-кто преднамеренно вбивал клин, поддерживая, вопреки воле государя, не наследного калмыцкого царевича Цэрэна, а Дорже, сына прежнего хана Аюки от наложницы. Ханша-вдова тоже мутила воду, интригуя против родного сына в пользу внучатого племянника, царевича Дондук-Омбо… Дело было деликатное, рубить топором там, где нужен скальпель хирурга — последнее, что требовалось. По здравому размышлению Пётр Алексеевич отказался от поездки в Астрахань. Зато послал туда Кузнецова, снабжённого особыми полномочиями. «Ты дипломат, вот и дипломатничай там, в степи». На всякий случай подчинил ему всё тех же Илвара и Зуева: двое драгун, альв и человек, неплохо себя показали при выполнении особого поручения.
Был и звенящий весёлой капелью, мокрый апрель, когда державных дел из-за распутицы было немного, любая прогулка по Москве становилась приключением, и вечера государя превращались в политический лекторий: третья жена, в отличие от двух предыдущих, желала вникнуть во все, даже самые тонкие нотки европейского концерта. Подробности «партийного» расклада в шведском риксдаге, сообщённые в промежутке между поцелуями — это отдавало безумием. Впрочем, где-то в дали времён и миров такие вещи уже поименовали «профессиональной деформацией», и были правы.
Затем пришёл нежданно тёплый и благостный май, когда дороги подсохли, и стало возможным вернуться в новую столицу ещё до Троицы. Перед самым отъездом государь дозволил лейб-медику официально объявить, что царица в тягости, и приказал доставить её в Петербург «с бережением». И буквально на выезде из города императора догнал смертельно уставший, насквозь пропылённый и пропахший конским потом курьер — из Астрахани…
— Добрая весть, что и говорить. Для нас добрая. Как для турок — то ещё неведомо.
— Выдержит ли тот Ашраф-хан[36] взятую на себя роль?
— Бог весть. Но что турок на себя отвлечёт, хотя бы в этом и будущем году — ведомо совершенно достоверно. Ему с султаном есть что делить, вот пускай и делит. А нам с того прямая выгода: турки, битые на востоке, обязательно начнут искать, кого бы уязвить на западе, чтобы в афронте не быть. Тут-то наши…венские друзья и зачешутся.
— А если Ашраф не справится, что тогда?
— Коли не справится, ему всегда замена найдётся. Мне Беневини[37] из Бухары ранее отписывал — есть там разбойник один, Кулиханом[38] кличут…
Майская теплынь, нежаркое солнышко, зелень кругом дороги — одно удовольствие ехать. Хорошо бы верхом, но если «с бережением», так уж с бережением, то есть в карете с мягкими сидениями и не слишком быстро. Есть и возможность, и масса времени, чтобы обсудить новость, которая достигнет европейских столиц в лучшем случае недели через две.
Для Раннэиль с переменой статуса добавилось головной боли. Мало того, что участие в официальных церемониях сделалось почти обязательным, так ещё навязали целый штат знатного бабья… прошу прощения, статс-дам и фрейлин, жён и дочерей сановников и заслуженных воинов. Альвийские княжны, как правило, тоже были снабжены подобным окружением из младших родственниц и подруг, но не Раннэиль, полжизни отдавшая войне, а вторую половину — интригам и подковёрной борьбе Домов за господство. Дамы трещали без умолку, полезных сведений в их болтовне было крайне мало, так что новоявленная императрица уже через час испытывала желание сбежать. А через два — убить. Она не выдержала и недели, запросила пощады. Реакция Петра Алексеевича наводила на подозрения, что именно этого он и ждал. С того же дня он ограничил общение супруги со свитой парой утренних часов и официальными выходами. Остальное время она тенью следовала за ним. Знакомилась с городом, с людьми, с их родственными и служебными связями, с раскладами сил, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что смотрит на всё это глазами своего супруга. А каково оно там на самом деле, предстоит ещё выяснять тайной службе государевой. То есть ей же самой, но чуточку позже. Пока на этой тайной службе состоят всего трое, если не считать парочки драгун, понятия не имевших, кому на самом деле служат. Никита Кузнецов, сама Раннэиль и её младший брат. Сильно не разгуляешься, тем более, что Кузнецову ещё нужно справлять службу по своей коллегии, императрица у всех на виду, а князю Таннарилу предстоит принять губернаторскую должность в бывших персидских провинциях. Впрочем, в том были и плюсы. Губернатор имел почти неограниченные возможности для сбора информации в своей губернии, и в сопредельной стране, если не вовсе дурак, тоже найдёт способ разузнать интересное; императрица — лицо, приближённое к императору, ближе просто некуда; а дипломат, изыскивающий сведения о связях своих зарубежных коллег, вообще никого по нынешним временам не удивляет. Так что будет императрице-альвийке работёнка. Дайте только освоиться.
36
Мир-Ашраф-хан Хотаки — двоюродный брат одного из претендентов на шахский престол, Мир-Махмуд-шаха. В апреле 1725 года сверг и убил кузена, позже остановил продвижение турецких войск к Исфахану.
38
Кули-хан — будущий шах Надир. Прославился своими войнами и жестокостью, удивлявшей даже Восток. Карьеру начинал именно как предводитель разбойников.