С тех пор прошло почти десять лет…
В том, что Россия начала потихоньку менять курс, направляя свои интересы на Восток, Европа убедилась, как обычно, слишком поздно. Все так свыклись с западничеством царя, что и мысли не могли допустить о подобном повороте. Но самое бессмысленное в мире занятие — это сокрушаться об упущенных возможностях.
В те промозглые ноябрьские дни, когда шпиль Петропавловского собора тонул в невероятно низких тучах, с равелинов одноимённой крепости начали палить пушки. Народ чесал затылки и судачил: то ли война со шведом, то ли царица родила? Верным оказалось второе предположение, когда кто-то начал считать залпы. Ради вести о войне столько пороха изводить не станут. Затем судачили, кого же родила царица — парня или девку. На сто пятьдесят первом залпе кое-кто поднял чарочку за здравие новорожденного царевича, а кто-то начал креститься, вспоминая, скольких сыновей уже пережил Пётр Алексеевич. От парочки типов, в злобе пожелавших этому младенцу судьбы старших братьев, народ шарахнулся, как от чумы: с Тайной канцелярией шутки плохи, да и не по-людски это, желать зла безгрешной душе. Но в те же дни состоялось событие, о котором в Петербурге мало кто был осведомлён досконально. Ну, подумаешь — цесарское посольство приехало. Так их тут, рож немецких, знаете, сколько шастает?
Там, за закрытыми дверями государева кабинета, и был подписан большой договор с Австрией. Тот самый, которого так желал избежать Версаль. Но не всё так просто. Имперцы прочно удерживали второе место после Франции по державной гордыне, и навряд ли согласились отправить в Петербург весьма представительную делегацию, если бы не некоторые превходящие обстоятельства, на которых стоит обратить внимание. А во всём был виноват загадочный восток.
Мир-Ашраф-хан, свергнув кузена, принялся наводить порядок в Персии — насколько мог, ибо Тахмасп Сефеви ещё контролировал часть страны — и в армии, порядком подразложившейся от постоянных поражений. Кое-что ему удалось, в том смысле, что почти прекратились спонтанные грабежи собственного населения. Но если в армии наводят дисциплину, значит, её готовят к сражениям. А их-то как раз и не воспоследовало. Османы на Исфахан не продвигались, русские за пределы полученных по мирному договору провинций не высовывались, Тахмасп предавался излюбленному занятию — винопитию — и на столицу пока идти не собирался. Даже собратья-афганцы сидели тихо. О знаменитом разбойнике Кули-хане и речи нет — этот умный негодяй делал вид, будто его совершенно не интересует судьба Персии. Нападать же первым Мир-Ашрафу не хотелось. Попытался, было, сунуться на Астрабад[45], но получил довольно жёсткий ответ, и отступился. Ему сейчас только новой войны с Россией не хватало, ещё последствия прошлой не расхлебали. Итак, воевать почему-то стало не с кем. Армия, которую держат в напряжении и бездействии, разлагается так же сильно, как от постоянных поражений. Именно это и произошло. А к концу сентября случилось то, что должно было случиться. На армию Мир-Ашрафа — персидской её можно было назвать с большими оговорками — в которой снова начались разброд и шатание, обрушилась хорошо отдохнувшая и получившая денежное довольствие турецкая армия. Честь и хвала Ашрафу — он сумел избежать полномасштабной катастрофы, и продвижение осман к персидской столице было остановлено. Но какой ценой — о том лучше умолчать. Достаточно сказать, что за две недели до появления высоких австрийских гостей в Петербурге в Вену прискакал смертельно уставший гонец с известием о начале мирных переговоров между султаном Ахмедом и Мир-Ашрафом, занимавшим трон шахиншахов Персии… Грядущий выход Блистательной Порты из войны так напугал австрийцев, что они немедленно принялись собирать делегацию в Петербург. Вызвали даже европейскую знаменитость — прославленного Евгения Савойского, бывшего тогда главой имперского гофкригсрата. Пожилому полководцу очень не хотелось тянуться бог знает куда за тридевять земель, но повторим — венский кабинет был серьёзно напуган[46]. До такой степени, что даже пошёл на некоторые уступки упрямому Петру. Кстати, императора всероссийского сильно разочаровал Мир-Ашраф-хан. Видимо, он полагал, что афганец продержится дольше, но этот потомок пророка Мухаммеда[47] оказался не так стоек, как выглядел изначально. Он был хорош в родных горах, он был бы не самым худшим шахиншахом Персии в более спокойное время, но обстоятельства сложились так, что афганец не смог проявить свои лучшие качества.
45
Астрабад — современный Горган. По мирному договору 1723 года отошёл к России, получившей под свой контроль всё южное побережье Каспийского моря, восточный Азербайджан (Ширван) и Дагестан со столицей в Дербенте.
46
В нашей истории договор подписывали уже при Екатерине Первой, и «руководил парадом» Остерман. Потому заключали его годом позже, и не в Петербурге, а в Вене, депутациями на уровне дипкорпуса. Евгений Савойский хоть и был за этот договор, но в его подписании участия не принимал.