— Я многому у вас научился, Иван Матвеевич, — сказал котяра по-русски, с чеканным столичным выговором. — Нам никогда не доводилось брать крепости подобным образом, потому спасибо за науку.
— Невелика хитрость, — хмуро проговорил атаман, переминаясь с ноги на ногу. — Верно ли я понял, что царь-батюшка надумал будущим летом хана крымского побить?
— О том даже ближним своим не говорите, Иван Матвеевич.
— Само собою.
— Оружие и провиант прибудут с обозом. Вышлют, как только мой рапорт получат. Перезимуете, даст бог, без происшествий, а по весне ждите подмоги. Два полка государь даёт, чтоб город удержали.
— Сами-то ногаев паситесь, — предупредил атаман, зная, что альвы в Азове не задержатся, им надлежит в Белгород ехать, где драгунский полк ещё в конце лета расквартировали. — Калмыки Дондукины их грабить пошли, так те злы будут больно. А сколь вас тут? Сотня всего.
— Ногаи не страшнее орков, справимся, — кот улыбался уже до ушей. Что за орки ещё? Небось, враги их старинные? — А вам, Иван Матвеевич, государь велел передать кое-что.
Геллан отстегнул пуговицы, вынул из кармана свёрнутый трубкой пергамент с печатью.
— Вам чин бригадирский, дающий потомственное дворянство, за взятие Азова жалован, — произнёс остроухий, почтительно, как равный равному, подавая свиток атаману. — Ещё дюжина патентов лейтенантских, коими вы отличившихся казаков по своему разумению наградите. Передам, как только вниз спустимся. Имена вписать недолго. Добыча с крепости и так ваша. О прочем в будущем году с самим императором поговорите.
— А тебе-то за Азов что, Андрей Осипович? — наконец-то в памяти всплыло отчество, что котяра вместе с именем при крещении получил.
— А меня, Иван Матвеевич, переводят в лейб-гвардию, в Преображенский полк, — вздохнул остроухий, не скрывая ироничного тона. — Часть моих подчинённых — в Семёновский. Разжалуют из конницы в пехоту.
— Зато и в чине, небось, повысят, — атаману не было чуждо честолюбие, бригадирский патент тешил душу. Но к возвышению прочих он был ревнив.
— Поручик[55] лейб-гвардии — это не чин, это должность, — уточнил альв, хотя атаман, далёкий от столичных перипетий, не совсем понял, в чём различие. — Всяко иным делом буду заниматься, нежели сейчас… Бог с ними со всеми, Иван Матвеевич. Главное мы с вами сделали, а там кому каких сластей за то отсыплют, не суть важно.
— Главное, друг мой Андрей Осипович, мы не сделали, — проговорил атаман, глядя со стены на полуразрушенный город, где уже копошились люди, разбиравшие завалы. — Главное мы токмо учали делать. Много ещё кровушки прольётся за эти берега…
Альв спорить не стал, видать, о том же подумал.
— Планы у тебя, мин херц, занятные… Откуда ж денег взять?
— Раньше находились.
— Раньше, Пётр Алексеич, подушная подать была семьдесят четыре копейки. Ныне ты сам снизил до семидесяти, а ревизских душ больше не стало. Из иных местностей пишут — до половины мужичков в бегах.
— Чему вы удивляетесь?
Серебристый голос альвийки, до сих пор тихонько сидевшей с раскрытой книгой в уютном кресле у камина, заставил их прервать разговор и обернуться.
— И правда, чему вы удивляетесь? — повторила женщина, откладывая книгу на низкий восточный столик. — Поставьте себя на место этих мужиков, и поймёте, что тоже бежали бы без оглядки.
Разъяснений не требовалось: все прекрасно знали, каким образом взимаются нынче подати. По три месяца каждые полгода стон над Русью: воинские команды становятся на постой в деревни. Кормятся, само собой, за счёт местных жителей, безобразия учиняют. Дошло до того, что не только крестьяне — помещики разбегаться начали. О каком росте доходов казны может идти речь?
— Бегство надобно пресекать, — хмуро изрёк Пётр Алексеевич. — Окружать деревни и ловить беглых[56].
— Да ты, Петруша, никак, воевать собрался? — улыбнулась жена, прикрыв высоко торчащий живот концами большого нарядного платка, наброшенного для пущего тепла на плечи. — С кем? Мужик не швед, его терзать — выгоды никакой, один убыток… Алексея Долгорукова забыл? Я-то помню.
— Ты, Аннушка, в делах коммерции смыслишь менее, чем я в вышивании, — неожиданно смягчил тон государь. — Что читаешь?
55
Звания в лейб-гвардии считались на один чин (при Петре), а позже на два чина выше общевойсковых.