Государь посмотрел на грека с удивлением: он не был потомком Владимира Великого. Романовы состояли с Рюриковичами не в родстве, а в сродстве через брак Анастасии Юрьевой-Захарьиной с царём Иваном Четвёртым. Но откуда это было знать старому таврийскому рыбаку? Грек судил просто: раз Пётр сидит на русском престоле, значит, из рода Владимира происходит. А все династические перипетии были выше его разумения.
Перед ними располагалась площадка, заваленная битым камнем. Но всё же можно было догадаться, что она имеет некую правильную форму, и под кучами мусора лежат большие каменные плиты. Всё кругом заросло травой, но сквозь стыки не пробивалась ни единая былиночка, настолько плотно они были спряжены.
— Разор и запустение, — мрачно проговорил Пётр Алексеевич, с тяжёлым сердцем оглядывая развалины. — И так везде, куда приходят агаряне. Никакого уважения к древности и красоте[65]. Ну, ничего. Я здесь порядок наведу.
И переглянулся с женой. Альвийка, на которую вид разрушенного поселения тоже подействовал угнетающе, изобразила удивлённое лицо: уж не собрался ли государь восстанавливать тут всё, как было при древних эллинах? Но вскоре Раннэиль пришлось удивляться совсем другому обстоятельству.
«После» — не значит «вследствие», это прописная истина. Но тут ей поневоле пришлось сопоставить визит на развалины Херсонеса с переменами, произошедшими с любимым человеком буквально на следующий же день. Петра Алексеевича словно подменили. Вернее было бы сказать — складывалось ощущение, будто там ему в голову пришла некая мысль, и разом срезала неугомонному царю лет тридцать, вернув времена взятия Нарвы. Его стало не узнать. Если воевать с Крымским ханством пришёл постаревший, нездоровый и усталый человек, то сейчас он просто фонтанировал энергией. Разве только в атаку самолично не ходил, словно в старые времена, а так его хватало буквально на всё. И на то, чтобы в три недели привести к покорности весь южный берег полуострова, за исключением отлично укреплённой Кафы, и на планирование дерзких операций в ближайшем будущем, и на собственную семью. Дети — во многом стараниями Раннэиль — и так обожали отца, а теперь вовсе души в нём не чаяли. Обычно он к вечеру так уставал, что едва хватало сил поговорить со своими отпрысками. Сейчас он просто не отпускал их от себя, едва заканчивал общение со своим штабом, а офицеры быстро свыклись с мыслью, что семья — это святое. Да и сама Раннэиль на себе испытала эти перемены. Будто вернулись те безумные дни… точнее, ночи, когда их роман только начинался. Когда любимый наконец засыпал, она беззвучно плакала — и от нежности, которую не могла высказать никакими словами, и от счастья, и от страха за будущее. Ведь такие вспышки сумасшедшей активности, разве что не столь сильные, у него случались и раньше. И заканчивались, как правило, очередным курсом лечения. Силы-то не брались из ничего. Пётр Алексеевич вычерпывал до донышка самого себя, вернее, то немногое, что ещё было в его распоряжении.
Но под стены Кафы он явился всё ещё весьма бодрым и решительно настроенным.
— Дерьмо, а не пушки.
— Ну, извини, Пётр Алексеевич, какие нашлись. Чай, не свои, трофейные. А вместо ядер — булыжники обтёсанные. Срам один.
— Тьфу… Глаза б мои сего непотребства не видели… Ладно, что есть, из того и стрелять будем. Гляди, чтоб шанцы около каждой пушки отрыли, с бруствером. Ну их к чёрту. Порвёт — так хоть бомбардиры целы останутся.
Пушки Пётр Алексеевич любил и ценил. Но вид взятых в Керчи османских двадцатичетырёхфунтовок прошлого столетия, отлитых из препаршивой бронзы, оскорблял его тонкие чувства. Это убожество не то, что четырёхкратный уставной заряд — полуторный не выдержит. Чугунное ядро тоже не про неё, тяжеловато. Туркам сие было безразлично, они тёсаными камнями стреляли. Против казацких чаек годилось. Против фрегата — тоже так-сяк. Но обстреливать крепость — извините. Даже против не слишком-то могучих стен Кафы, давно уже позабывшей, что такое штурмы, эти горе-пушки практически бесполезны. Оставалось сосредоточить их напротив ворот и пытаться высадить створки. Хоть какая-то польза от этого хлама будет.
В отличие от иных городков и крепостиц, Кафу осадили по всем правилам военного искусства. С обстрелами и ультиматумом беглербегу. Османский наместник, как и следовало ожидать, сдаваться отказался. Его можно понять: торговая столица турецкого Кырыма, очень много богатых и уважаемых людей ещё не успело отплыть в направлении Синопа. Притом, не только из числа осман. Как писал Петру Алексеевичу русский посланник в Османский империи Вешняков, «…Здешние константинопольские греки большею частью бездельники, ни веры, ни закона не имеющие, их главный интерес — деньги, и ненавидят нас больше самих турок, но греки областные и еще более болгары, волохи, молдаване и другие так сильно заботятся об избавлении своём от турецкого тиранства и так сильно преданы России, что при первом случае жизни не пожалеют для Вашего Императорского Величества, как уповаемого избавителя. Всё это турки знают»[66]. Да, купцы-фанариоты с удовольствием приторговывали в Кафе, откуда большей частью происходили, своими единоверцами-русскими. И, когда город осадила русская армия, имели основания опасаться за жизнь и здоровье, равно как и купцы-армяне и богатые евреи. Пётр Алексеевич, доселе запрещавший грабить города ради скорости манёвра, уже пообещал отдать Кафу на разграбление войску. Войско это знало и предвкушало. В городе это тоже знали и боялись. Но никакими силами невозможно было заставить столь солидных и уважаемых людей хотя бы попытаться защитить город, приносивший им доход. Беглербег не сумел загнать на стены ни одного.
65
Пётр Алексеевич не совсем прав: мусульмане весьма ценили красоту и древность, но только свои. Чужие использовались как строительный материал. Достаточно посмотреть, из чего построена старая часть Каира.
66
Практически дословно — подлинный текст письма посла Вешнякова императрице Анне Ивановне.