— Да, и патриарх. Ночью, как братия заснёт, всех казачьих лошадей оседлать и навьючить, и всё — в путь... Только жидам не говорите... слышите?
— Альбо то можно? Патриарх, да на коне.
— Дурень ты, — прерывает его Михайло, — чи Христос на осли да не выезжав?..
— И то правда... и мы вступим в город на конях... и то добже, — успокоился поляк.
Но не утерпел он, забрал всё облачение патриарха и, сделав огромный тюк, объявил, что он готов идти сам пешком, но без облачения-де патриарх не патриарх.
Наконец настал вожделенный час: иноки легли спать и огни потухли.
Зять патриарха Евстафий, рослый, красивый мужчина, с добрыми голубыми глазами, появился в патриаршем отделении и скомандовал: переодеться всем в казачью одежду, хранившуюся у них в чулане, вооружиться по-казачьему, а все изготовленные тюки навьючить на лошадей.
— Поедут следующие, — заключил он, — патриарх, я, Ольшевский, Денисов, Кузьма кузнец и Михайло.
— А жиды и слесарь? - спросил Михайло.
— Пущай здесь остаются. Коней у нас казачьих семь: шесть пойдут под седоков, а седьмой — под патриарший вьюк.
— Моя взяла! — крикнул радостно Ольшевский. — Альбо то можно, чтоб без облачения... надея на Бога...
Появился сам патриарх: глаза его были заплаканы, но лицо спокойно.
Он велел принести казачью одежду, сбросил подрясник и рясу и торопливо переоделся. Волосы он подобрал на голове, связал их и накинул на голову казачью большую шапку.
Одежда переменила его вид: из величественного святителя он преобразился в гиганта-казака.
— О це бы був добрый гетман, — процедил сквозь зубы Михайло.
Когда вся свита была готова и доложили Никону, что и лошади навьючены, он опустился в своей келии на колени, положил несколько земных поклонов, поцеловал икону Спасителя, висевшую в углу, и твёрдыми шагами вышел.
Лошади, все поодиночке, были выведены из монастыря и дожидались за оградою.
Никон и приближенные его вскочили на коней и сначала шагом отъехали от обители, но вот Никон перекрестился, поклонился святой Воскресенской церкви и помчался на юг...
Все последователи за ним.
На другой день утром Гершко и Мошко, а по крещении Афанасьев и Левицкий, встали рано и повели между собою беседу:
— Заспались все, — сказал Гершко.
— Какой там заспались, — успехнулся Мошко. — Они теперь тютю... Проснулся я ночью... вышел... вдруг вижу: сам патриарх, как разбойник, в казачьем: шабля и пистолет у пояса... Да и Михайло, и Денис, и Микола лях, и кузнец, — вси, вси як есть, как казаки... и до лясу...
— Ой вей мир, моя бидная головушка, — завопил Гершко. — Получал я по десять карбованцев в мисяц от Стрешнева, да десять от лекаря Данилова... Данилова... царского лекаря... и був я здесь за шиша... А тут вин сив на коня, да до лясу... Ой! ой! що буду робыть.
— А я, Гершко... а я... я був тоже шишом... да у химандрита Павла... да у митрополита Пятерых... да у Морозова...
Значит двадцать пять карбованцев и тиждень... Що буду робыть...
— Бачишь, Гершко, у меня конь и конь добрый... а у тебя возок... запряжём, и фур-фур на Москву... Там мы до царского лекаря...
— А завтра шабаш, — прервал его Мошко.
— Шабаш?.. Будем с лекарем справлять.
— Як, во дворци?..
— Во дворци... что ж?.. и Шмилек справляе... Вин хоша Данилов, а всё же вид наших: ...вин такий православный, як мы з тобою... Дают гроши — и добре... Бачишь, коли б гроши не платили, так було б фе!.. А за гроши, так я на мечети за мулу, як кот, буду мяукать...
Гершко и Мошко побежали стремглав на конюшню, запрягли лошадь в маленькую повозчонку и помчались в Москву.
Ехали они весь день с роздыхами, и когда шабаш уж наступал, т.е. когда настал вечер, они въехали в город.
Усталая их лошадёнка едва передвигала ноги, но они бичевали её и дотащились до дворца.
Лекарь Пинхус Данилов, познакомившись с царём во время смоленского похода, сделался его придворным врачем и жил во дворце, где был аптекарский приказ.
Пинхус Данилов был честный человек и вполне заслуживал доверие царя, но имел слабость вмешиваться в политику и, в борьбе бояр с Никоном, он стал на стороне бояр. Считая патриарха тираном, он воображал, что служит верную службу царю, если он низложит его и этим выведет Алексея Михайловича из его железного влияния. Гершко и Мошко, подъехав к аптекарскому отделу, остановились у ворот и оба вошли туда.
Они велели о себе доложить боярину Данилову.
Аптекарский служка побежал с докладом и несколько минут спустя он повёл их к кабинету лекаря.
Подойдя к массивным дверям, служка впустил их туда.
— Шалем-алехом[57], — встретил их хозяин в собольей шапке, не боярской, а жидовской.
— С шабашем, реб, — воскликнули оба.
— Звиткиля?
— 3 монастыря, — ответил Гершко.
— А що там патриарх? — допрашивал лекарь.
— Вин тютю, — вздохнул Мошко.
— Як тютю?
— Тютю, — вздохнул Гершко: — утик на коне... да из ним вся дворня, — пояснил он.
— А куда?
— А куда, як не до лясу, альбо до Киева к казакам. Вин точно як гетман, при шабле, при пистолете, — заголосил Мошко.
— Ой! ой! ой! — взялся за голову Данилов, — то-то буде гвалт... то-то буде гешефт... то-то бояре злякаются...
Лекарь схватил соболью шапку с головы и бросил её о пол.
— Я до царя... в погоню за ним... Ой, ой, ой, що буде...
Он торопливо оделся и, уходя, шепнул им.
— Шабаш уж здесь справляйте... помолитесь, а я тим часом приду и мы кидишь зробим и повечеряем: рыбу с перцем... гугель и цимес буде... Да я царю о вас скажу... вот и наградит.
— Будем за вас, реб Пинхус, Бога молить.
Данилов побежал во дворец с Постельного крыльца. Ему сказали, что царь собирается ужинать. Но он велел доложить, что по очень важному делу.
Царь встревожился — приход к нему в необычайный час лекаря означал что-то недоброе.
— Уж не заболела ли царица, аль кто из детей, аль царевны-сестрицы, — подумал он и велел тотчас его ввести к себе.
— Никон! Никон бежал, — задыхаясь произнёс лекарь.
— Кто тебе сказал?.. — Это ложь, неправда...
— Как неправда, ваше величество, приехал из монастыря Мош... Гер.., що я кажу, Афанасьев и Левицкий, служки патриарха... Кажут, в казачьем патриарх...
— Лгут они, не верь... Ты вот пойди, да прогони их обратно в монастырь. Выехал патриарх по моему указу, да завтра и возвратится... Да накажи им: вздор не молоть, коли спины целы.
— Як же, ваше величество... воны кажут, что на тойре... на евангелии присягнут, що то правда.
— Я говорю, что лгут... и ступай с Богом. Спасибо за добрую службу... да им-то не забудь сказать: пущай не болтают, а едут тотчас домой, да чтоб духа их не было на Москве... Слышишь?
— Слушаюсь, ваше величество.
— Да и гы никому не болтай, как патриарх да бежал? Аль мы его истязали? аль пытали? аль иное делали?.. Теперь ступай...
Царь подал ему благосклонно руку, тот её поцеловал.
— Вей! вей!.. що мы наробыли, — завопил Данилов, влетая в свою комнату. — Садитесь на свой виз, да до дому.
— Як то можно, реб? В шабаш? — ужаснулись оба.
— Що ж робыть? Царь наказал: нущай-де едут тотчас до дому.
— Кинь наш ничего не йв, — заплакал Мошко.
— Да и мы ничего не йлы...
— Не йлы?.. Вернитесь пишки... а по дорозе, в кабаке, и йсты будете, - успокаивал их лекарь. — Царь казав, щоб духу вашего не было в Москви, да щоб молчали: патриарх-де по царскому указу уихав.
— Ой! вей! що мы наробыли, — заголосили оба.
— Уж мы, реб Пинхус, коня у вас заставим, а мы пишки...
Ким, Гершко, — крикнул Мошко, поспешно схватив товарища за руку и уводя его.
— Щоб тому светлейшему не было ни дна ни покрышки, — ворчал последний, уходя.
Едет святейший всю ночь просёлками, и к утру они расположились в лесу отдохнуть и покормить лошадей.