— Хорош, хорош сегодня был отец Константин, оттого все и прошло так возвышенно и торжественно, трогательно. Да, пожалуй, и страшно, ибо время такое.
— Для меня все необыкновенно: патриаршее служение с сонмом архиереев, и Розов, и могучие басы протопресвитеров Успенского собора, и огромное собрание молящихся, собравшихся безбоязненно в это тягостно переживаемое время…
— Вы правы, отец, правы. Кстати, о делах. Я вчера посмотрел ваш доклад, мне он понравился. Вот сейчас везу его к патриарху в Троицкое подворье, где на три часа назначено заседание Синода. Кстати, где вы остановились?
— В Афонском подворье.
— Так садитесь ко мне в экипаж, подвезу и по дороге кое-что уточним.
Состоявшееся богослужение стало внушительной демонстрацией поддержки церкви и усилий ее главы патриарха Тихона со стороны верующих и побудило церковное руководство обратиться непосредственно к власти с требованием отменить декрет об отделении церкви от государства.
Спустя несколько дней, 28 марта, образованная Собором специальная комиссия во главе с А. Д. Самариным посетила Совнарком. Комиссия была принята управляющим делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевичем, наркомами Д. И. Курским и М. Т. Елизаровым. Глава делегации А. Д. Самарин заявил: «Мы хорошо знаем, какое единодушное чувство глубокого и сердечного возмущения вызвали во всех преданных Церкви православных людях изданный вами декрет о свободе совести и все распоряжения ваши, коими Церковь стесняется в своей жизни и лишается своего достояния. На все это Православная церковь смотрит, и не может смотреть иначе, как на тяжелое и ничем не вызванное с ее стороны оскорбление религиозного чувства, как на насилие, самым вопиющим образом нарушающее ту свободу совести и те начала нелицеприятной справедливости и равноправия, которые вы сами провозглашаете… Будет ведомо вам, что религиозное успокоение ста миллионов православных русского населения, без сомнения необходимое и для государственного блага, может быть достигнуто не иначе, как отменой всех распоряжений, посягающих на жизнь и свободу Церкви»[62].
Как только за церковной делегацией закрылась дверь, в кабинет неожиданно вошел В. И. Ленин. Он усадил переговорщиков и потребовал от каждого отчета. Нарком юстиции Д. И. Курский ограничился лишь указанием на то, что юридических оснований к отмене или какому-то пересмотру декрета об отделении церкви от государства нет, а потом как-то устало проговорил:
— Надо бы ввести более жесткий контроль за исполнением декрета на местах и отказаться от воинствующей антирелигиозной риторики.
В. Д. Бонч-Бруевич почему-то впал в исторические аналогии:
— А помните, Владимир Ильич, как Плеханов в девятьсот пятом году в ходе принципиальнейших споров о сути социал-демократического движения говорил: «При нашей победе первое и неизменное — отделение церкви от государства». И потом буквально кричал: «А вот этих митроносных пройдох мы сейчас же попрем из всех государственных и общественных учреждений!..» И ему, — завершил он, — никто не возражал.
Весьма неожиданно прозвучало слово наркома путей сообщения М. Т. Елизарова, который вопреки своему революционному прошлому и только что услышанному предложил с наивной интонацией:
— А что, если нам сказать высшему духовенству, что они хоть немножечко, но признаются советской властью как таковые? Как бы они ударили во все колокола!.. И завтра же провозгласили здравицу советской власти, а народ церковный пошел бы весь за ними…
— Вот это и было бы ужасно, — прервал тираду комиссара Ленин, — народ должен пойти не за ними, а за нами. Несмотря на их, всей этой поповщины, противодействие. А за ними больше, чем за кем-либо другим, мы должны зорко смотреть… Не забывайте, — похлопал он по полечу Елизарова, — это испытанные, вековечные наши враги, и помните: «Коготок увяз — всей птичке пропасть!»
Все, кроме Елизарова, дружно засмеялись. А Ленин, помедлив, вдруг рубанул воздух ладонью и заключил:
— Да, отступать мы не будем. Но и необдуманно идти по пути конфронтации тоже не следует. Будем постепенно реализовывать положения декрета, разъяснять массам его суть, идти к принятию конституции со специальной статьей о свободе совести. Зарывающихся партийцев, — тут он посмотрел на Курского, — и с помощью вашего, Дмитрий Иванович, ведомства поправлять. А вы, Владимир Дмитриевич, позаботьтесь о литературных и пропагандистских силах. А вам, Марк Тимофеевич, думать надо не о колоколах и здравицах, а о вагонах для соборян, которыми надо бы быстренько вывезти их из Москвы… Так спокойнее. Глядишь, и на следующую сессию не приедут.