Жесткость позиции, риторика насилия и кровавой мести письма не были чем-то особенным для того времени. Это язык ожесточенной эпохи, вместившей Первую мировую войну, Февральскую и Октябрьскую революции, Гражданскую войну и военную иностранную интервенцию, голод и лишения, страдания и гибель миллионов людей. На этом языке говорили противостоявшие друг другу и взаимно озлобленные и ожесточенные классы, социальные группы, сторонники различных политических партий, лидеры всех политических движений.
Без каких-либо серьезных замечаний и добавлений план Троцкого был принят. В отношении патриарха Тихона решено было повременить с арестом и установить круглосуточное наблюдение за ним и его связями.
В этот же день Троцкий созвал и заседание своей комиссии. В результате была определена судьба храмов Москвы, Петрограда и Московской губернии, изъятие ценностей из которых решено было начать в дни работы XI партсъезда; предложено было при опасности эксцессов вокруг храмов приостановить изъятие до съезда, а продолжать там, где обстановка в целом нормальная; определено отношение к духовенству: одних (несогласных) арестовывать, других (согласных) привлекать к сотрудничеству; предложено «разобраться» с теми рабочими, чьи подписи стояли под письмами с протестом по поводу изъятия, и т. д.
Тогда же с ведома Троцкого в ГПУ было проведено представительное совещание работников центральных и местных органов спецслужб с участием значительного числа духовенства из Москвы, Петрограда и «голодающих регионов», согласившегося «помочь» властям в изъятии церковных ценностей.
Получив «благословение» вождя и поддержку политбюро, Троцкий развил бешеную инициативу, чтобы обеспечить перелом в настроениях партийно-советского аппарата и актива в пользу наступательности при проведении изъятия. Он постоянно ставил в политбюро вопрос об ускорении хода кампании, забрасывал его членов все новыми и новыми предложениями по развертыванию «войны» с церковью.
22 марта политбюро обсуждало записку заместителя председателя ГПУ И. С. Уншлихта «О деятельности духовенства в связи с изъятием ценностей из церквей». В ней позиция церкви обрисована была так: «Патриарх Тихон и окружающая его свора высших иерархов, членов Синода… в противовес декрета ВЦИК от 26/11–22 г. об изъятии церковных ценностей ведет определенную контрреволюционную и ничем не прикрытую работу против изъятия церковных ценностей».
В этой записке впервые прямо ставился вопрос о возможности ареста патриарха. Его необходимость, среди прочего, увязывалась со стремлением создать благоприятные обстоятельства для «оппозиционных» патриарху архиереев. Они, как указывал Уншлихт, не решаются открыто выступить против патриарха и Синода и лишь после ареста патриарха способны будут «устроить церковный собор», избрать на патриарший престол и в Синод лояльных к советской власти иерархов. Политбюро санкционировало арест патриарха и членов Синода («через 10–15 дней»), а также жесткую линию в отношении духовенства, противящегося изъятию ценностей[76].
…В эти последние дни марта 1922 года митрополит Сергий встречается с патриархом Тихоном в Троицком подворье. Сам факт его визита к патриарху, как и его отсутствие на расширенном заседании официальных властей, ГПУ и части православного духовенства, поддержавшего изъятие, свидетельствовал, что властные инстанции не видели в нем возможного партнера по переговорам, даже несмотря на то, что Шуя входила в состав его Владимирской епархии. Однако и патриарх, и Сергий не могли в тот день обойти молчанием тему изъятия церковных ценностей. Они были едины в том, что необходимо убедить верующих и духовенство не оказывать сопротивления властям при выполнении ими декрета об изъятии из храмов предметов из драгоценных металлов для передачи их в фонд помощи голодающему населению.
Как и ранее, патриарх настаивал, что его послание от 28 февраля не содержит призыва к свершению насилия по отношению к властям. И если оно где-то так понималось, то это неправильно.
Сергий, в свою очередь, ознакомил патриарха с текстом своего послания к пастве. Патриарх, прочитав, одобрил его. В послании содержалась и оценка митрополитом Сергием послания патриарха от 28 февраля, выраженная в таких словах: «Патриарх, указав нам в своем послании церковные правила, ограждающие неприкосновенность священных сосудов для житейского употребления, ни единым словом не призвал нас к какому-либо определенному выступлению: ни к протестам, ни еще менее к защите наших святынь насилием. Его послание только предостерегает нас же относиться с легким сердцем к изъятию церковных вещей, когда есть, чем их заменить, т. е. когда наши собственные драгоценности остаются при нас»[77].