Он знал, что и после его отъезда, отныне и впредь, она будут откликаться на эти прозвища. И обнимал их всех нежным отеческим взглядом.
— Разговорчики в строю, Пескаряну?
— Я, господин полковник? — смутился Пескаряну. — Да разве я могу вступать в спор со старшим по чину? На фронте я служил у вас младшим лейтенантом.
— А мне показалось, что ты шевельнулся! Придется тебя наказать. Порцию муштровки… Некулай!
Жирным пальцем он указал официанту на опустевшие стаканы, кружки и стопки.
Некулай, не мешкая, исполнил свой долг.
И тогда полковник Цыбикэ Артино объяснил пескариному обществу, как ему удалось обнаружить, что их город — город бабушек и матушек:
— В купе нас ехало шестеро. Я — шестым! Кое-кто помоложе; прочие постарше. Одних я знал, других нет. Через четверть часа я взял их в оборот. Я ведь не могу молчать больше четверти часа. Мне непременно нужно поговорить. И я потребовал, чтоб они доложились.
Полковник прокашлялся: он был великий мастер передавать разговоры, в точности сохраняя мимику и интонации персонажей.
— Я задаю вопрос: «И куда же вы, господин Гольд? Я слышал, вы переселились не то в Галац, не то в Брэилу». А Сами Гольд, которого все вы знаете и у которого, как отсюда уехал, капиталу ни на грош не убавилось, отвечает: «Я как и вы, господин полковник. Еду с матушкой повидаться по случаю рождества Христова». Я говорю: «Прекрасно, уважаемый Гольд!» И перехожу к следующему, капитану Уле: «А ты, Джорджикэ, откуда следуешь? Ты ведь, кажется, служил в Орадя Маре». Он: «Здравия желаю, господин полковник! Служу я в Араде![41] Да решил завернуть сюда на недельку, бабушку проведать!» Я: «И заодно предпринять ночную вылазку в «Сантьяго» с Тави Диамандеску и Хартуларом?..» Он: «И это не возбраняется, господин полковник! Пост-то кончился, и батюшка дозволяет скоромное…». Перехожу к следующему, новоиспеченному новобранцу: «А вы, молодой человек?..» А этот юнец, напудренный, прилизанный, с этаким гонором отвечает: «Как, господин полковник, вы меня не узнаете? Я Анибал Сава, сын Эмила Савы, префекта… Еду повидаться с маман». А я ему в ответ: «Браво, Ганнибальчик! Вижу, память у тебя хорошая, и ты, стало быть, должен помнить, как я отодрал тебя за уши, когда ты, дорогой Газдрубальчик, чуть не сшиб меня велосипедом…». Поворачиваюсь затем к девушке, что сидит в уголке: «А вы, барышня?» Она (тут полковник жеманно повел подбородком и отвечал тоненьким голоском примадонны): «Меня зовут Лола, господин полковник. Лола Пэун. Я внучка господина Жоржа Пэуна, с которым вы, конечно, знакомы… Еду повидаться с гранд-маман». Тут я прихожу в восторг: «Ага! Вы, стало быть, Лолика, внучка господина Иордэкела?.. Очень-очень рад, а как, должно быть, обрадуется госпожа Ветурия…» И принимаюсь, наконец, за последнего. По виду старичок вроде тебя, Пескарев. Кто таков и как звать, не знаю. Говорю: «Надеюсь, вы не станете уверять, что едете повидаться с бабушкой». А он посмеивается: «С бабушкой — нет, господин полковник, потому как она, прошу прощения, в прошлом году померла. А вот с мамой повидаться хочу». Я: «Вы, часом, не из долгожителей?» Он: «Нет, господин полковник. Пока еще нет! Только бабушка до ста девяти годков продержалась. А маме всего-навсего девяносто один… Но долгожителей в нашем роду и впрямь было много…» Я говорю: «Верю! Больше доказательств не требуется».
— Это Пестрицойю, полковник! — вылез вдруг с предположением Пантелимон Таку. — Пестрицойю, из финансового управления; бабушка его в прошлом году ста девяти лет от роду умерла… Только Пестрицойю и живут до девяноста или ста лет…
— А ты, Таку, откуда здесь взялся? — обрадовался полковник и протянул ему руку через головы пескарей. — Я-то тебя на кладбище, в склепе искал!.. Видел — там твое имя написано, только без даты… Тебя дожидается… Ну, думаю, значит, ему срок еще не вышел, и порадовался, — раз тебя нет там, значит, здесь встретимся.
Только что появившийся Пантелимон Таку в толстом зеленом шерстяном платке, обмотанном вокруг шеи, распространяя запах нафталина, искал взглядом, где бы сесть.
Но даже пескари не захотели его замечать, а тем более потесниться.
— Эй, там, — пропустите его! — с наигранным радушием потребовал полковник. — Не будьте жестоки к человеку, который одной ногой уже в могиле! А ну как он завтра помрет, вас ведь совесть замучает…
— О нем, господин полковник, не тревожьтесь. Он еще и нас с вами похоронит…
Полковника Цыбикэ Артино такая перспектива пока еще не пугала. И он продолжал ровно с того места, где остановился:
41