Адина Бугуш замедленным, словно в полусне, движением опустила трубку на никелированный рычаг.
И застыла на месте.
Тот, кто остался там, на другом конце провода, уже не был для нее человеком с тюленьими усами и раздражающе добрым взглядом. Даже его наивно-патетические размышления о жизни и самоотверженности Теофила Стериу не раздражали ее. Болезненная чувствительность, досада, предубежденность, злость, которыми она встречала каждое слово и каждое движение Санди, даже то, как он шуршал газетой, даже привычку поглаживать тюленьи усы, даже звук его голоса, — эти чувства вдруг исчезли.
Осязаемым, реальным, главным оставался только факт смерти Теофила Стериу. Она прочла почти все его книги. Пропустив разве что одну или две. И всегда была благодарна им за чудо переселения из скучного и однообразного мира, где она жила, в его мир, который был не веселее реального, не был даже разнообразнее его, но зато был раскрыт до самых глубин, так что обнажались корни неизлечимого зла, корни одиночества каждого человека, каждой жизни среди миллионов других одиноких жизней в неуютном мире людей. Его книги стали для нее чем-то вроде наркотика. Сколько раз они притупляли ее болезненное отвращение к окружающему миру. А порой преображали этот мир, открывая ей глаза на подлинную жизнь, обнажая скрытые драмы, красоту и героизм там, где все казалось безгласным и малоинтересным.
Но к признательности, которую она питала к автору романов, стоявших на полках из никеля и стекла, теперь примешивался некий бессмысленный и непочтительный укор. Теофил Стериу умер. И за пять месяцев не счел возможным ответить на ее письмо. Не вздрогнул, услышав мольбу другого живого существа, зов гибнущей жизни, загубленной судьбы. Это казалось ей несправедливым! Не вязалось с глубокой человечностью и страстностью его книг.
Адина Бугуш шевельнулась, пытаясь стряхнуть оцепенение.
Взяла со стеклянной полки наугад несколько книг. Полистала. Освежила в памяти некоторые эпизоды, имена героев, их судьбы, отдельные моменты их жизни, которые казались реальней и ощутимей, нежели действительная жизнь окружавших ее людей. Долго разглядывала фотографии в юбилейном томе, выпущенном по случаю какой-то годовщины. Теофил Стериу в 12 лет, в 18, в 30, в 45 лет… Наголо остриженный застенчивый лицеист, в интернатской форме не по росту, заложил пальцем страницу в толстенном томе, каких ему предстояло написать великое множество. Студент в лавальере[54] с откинутыми назад романтическими кудрями. Мужчина, начинающий полнеть и лысеть. Заплывающий жиром гигант в костюме бакалейщика, вышедшего в воскресенье погулять в городском саду и послушать военный оркестр. Раз от разу все грузнее и толще фигура, расплываются и теряют выразительность черты лица, все бесстрастнее взгляд. А почерк на факсимиле рукописей все мельче, все уже пробелы, все реже встречается энергичная горизонталь, пересекающая букву t, — Теофил Стериу словно все скупее расходует свои силы, сберегая их для книг, которые ему еще предстоит написать, которые уже объявлены — и которых отныне уже никто не напишет.
Поднявши глаза, Адина Бугуш взглянула поверх страниц на весенний день за окном.
В юбилейном томе один почитатель описывает его как человека, который запретил себе любые страсти и чувства, расточительные безумства и какие-либо удовольствия: отказался от любви, дружбы, детей, от всех земных радостей и слабостей, чтобы хранить верность своим книгам. И давно не радовали его, в отличие от прочих смертных, эти вёсны с цветами и гудением пчел. Не радовало ничто! Ни утреннее солнце, ни ночное мерцание звезд. Все, что он видел, чувствовал, переживал, он использовал лишь для того, чтобы запечатлеть в своих книгах. Он отказался от всего, затворившись в своей рабочей келье, приковав себя к письменному столу, словно пожизненно осужденный на каторжные работы. Каждый смертный имеет право выйти на широкий простор за пределы своего дома. Он сам лишил себя свободы. Иначе кто бы написал его книги, наделил жизнью тот мир, который он носил в своей душе? «И все-таки он мог ответить на мое письмо!» — подумала Адина Бугуш, но этот посмертный упрек показался ей богохульством.