А дамы? Какие ущемления начали терпеть! Раньше, бывало, на балу чуть не все «прелести» можно было всему свету показать. Некоторые до того оголялись, что чуть ли полуголыми являлись: снизу еще прикрывались, а сверху — немного редких кружев и страусиных перьев, вот и весь наряд. Екатерина не поощряла, когда девицы фривольности вытворяли, а к «зрелым дамам» была снисходительна. Некоторые из них так напомаживались и обнажались, носили такие вырезы (декольте), что чуть ли не выскакивали из платья, почти как в бане. И без стеснения демонстрировали давно увядшие прелести, что всегда служило излюбленной темой для иронических замечаний Екатерины. Она по себе знала, что никакими помадами и перьями старость не одолеешь.
Ныне же ввели в моду «русские платья», глухие, закрытые со всех сторон, даже драгоценности на них не играли, как следует. Теперь Императорский Двор, как злословили в салонах, стал походить на смесь казармы и монастыря! Как начались балы при новом царствовании, так все и оторопели. Куда ушла лёгкость, «воздушность» былого времени. Балы стали походить на вахтпарады; всё по строгому «расписанию», все подчинено церемониальной «принадлежности» и никакой «свободы». Император Павел, считавшийся одним из лучших танцоров, сам теперь не танцевал; исполнял только первый тур, и всё. Далее ходил в сопровождении дежурного флигель-адъютанта среди приглашенных, следя за порядком, и тут же реагировал, если замечал какую-нибудь неисправность в одежде кавалеров. Танцевали же вышедшие из моды гавот и менуэт, как танцы благопристойные.
У «веселящихся» ноги подкашивались, когда Император оказывался рядом; все только и мечтали, чтобы повелитель не удостоил вниманием. Порой случалось, что бальная зала превращалась в аудиенц-залу, когда Императору заблагорассудится вызвать кого-то для беседы, которая могла окончиться и отличием, награждением, а порой и публичным изгнанием не только с бала, но и с должности.
Некогда было теперь на балах посплетничать, а о «французских анекдотах», которыми ранее блистали записные острословы, даже страшно было вспоминать. Да и эти самые столичные «острословы» теперь все вмиг присмирели, онемели. Заканчивались же балы теперь тогда, когда раньше только начинались: в одиннадцать, а то и в десять часов вечера!
По словам A.C. Шишкова (1754–1841), наблюдавшего новые веяния на приёмах в Зимнем Дворце, «знаменитейшие особы, первостепенные чиновники, управляющие государственными делами, стояли, как бы лишённые уже должностей своих и званий, с поникнутою головою, неприметны в толпе народной. Люди малых чинов, о которых день тому назад никто не помышлял, никто почти не знал, — бегали, повелевали, учреждали».
При Павле Петровиче не чин, не именитое родословие начали служить мерилом заслуг и правом на должность, а — исполнительность, аккуратность, полная преданность делу. Ордена и чины, полученные в былые времена, прав на благополучное существование в настоящем и будущем не гарантировали.
Замечательно эту философию власти выразил сам Император. В ответ на замечание шведского посланника барона Стедингка, что обер-камергер Нарышкин[88] является «важным лицом», Павел Петрович изрёк: «Господин посол, знайте, в России важным лицом является только тот, с кем я говорю, и до тех пор, пока я с ним говорю».
По справедливому замечанию прусского посланника графа Бркьля, «недовольство знати нельзя выразить словами. Беспрестанные нововведения, неуверенность, что можно сохранить занимаемое место на завтрашний день, доводят всех до отчаяния. Императора любят только низшие классы городского населения и крестьяне».
«Ненависть» аристократии знаток столичных салонных настроений граф Брюль уверенно констатировал уже через полгода после воцарения Павла I. К этому Бремени мало у кого оставалось сомнений, что Император не жалует дворянское сословие, что относится к нему чуть ли не враждебно. Об этом постоянно говорили в дворянской Среде, приводя различные случаи. Законотворческая практика постоянно будоражила дворянские умы.
4 мая 1797 года появился Указ «не принимать прошений, многими подписанных», т. е. отменявший право дворян обращаться с ходатайствами на Высочайшее Имя». 15 ноября 1797 года подписан Указ, запрещавший участвовать в дворянских выборах лицам, уволенным с воинской службы, а 15 января 1798 года последовал Указ, запрещавший уволенных с воинской службы дворян принимать и на гражданскую службу.
88
Нарышкин Александр Львович (1760–1826). С 1798 года — обер-гофмаршал, с 1801 года — обер-камергер. В молодости одно время пользовался благосклонностью Екатерины II, но потерял её из-за дружбы с Павлом Петровичем. Его отца, Нарышкина Льва Александровича (1733–1799), столичные сплетники называли «одним из претендентов» на роль отца Павла Петровича.