«А, Штаалево начальство», – подумал де Бальмен.
Это был адмирал де Рибас. Де Бальмен, никогда не видавший его вблизи, всматривался с особенным любопытством в нового гостя. «Неужели вот этот человек в Италии заманил самозванку к Орлову?[163] – подумал он. – Вот бы узнать, что у него в душе..» Адмирал, схватив обе руки госпожи Шевалье, покрывал их поцелуями и, бегая глазами по комнате, радостно улыбаясь то одному, то другому гостю, что-то быстро говорил по-французски со странным твёрдым, но не русским акцентом. Де Бальмен смотрел на него с завистью. «Вот захотел и взял сразу обе её ручки. Он на кота похож. А у Ростопчина глаза, как у жабы… А вот Пален внушительный – и любезный какой, прелесть! Уж если кому подражать, то ему… Досадно, однако, это, что он сказал о карьере. Надо будет у нас рассказать…»
Пален встал, слегка потянулся и сказал, скрывая зевок:
– Что ж золотое времечко терять, Никита Петрович? Стол давно готов.
Де Бальмен, тоже вставая, подумал, что у них в полку за игру садились обыкновенно с этим самым восклицанием о золотом времечке. Как ни приятно было де Бальмену присутствовать на приёме у госпожи Шевалье, он в течение вечера испытывал и некоторое разочарование: в гостиной находились известнейшие люди России, но разговоры их не были значительнее, чем те, которые де Бальмен ежедневно слышал в полку и ещё раньше в корпусе.
Иванчук в этот вечер совершенно д о з н а к о м и л с я с госпожой Шевалье: теперь он был уверен, что она всегда узнает его при встрече. Хотел даже попросить её о Настеньке, но отложил до другого раза: случаи уж наверное будут. Он был чрезвычайно доволен вечером. Вначале Иванчук устроился при Лопухиной и занимал её с большим успехом: Екатерина Николаевна слушала его шутки благосклонно. Через четверть часа он получил приглашение бывать у них в доме запросто. Это был громадный успех, о котором Иванчук только смутно мог мечтать. Но, как только он добился успеха, его уважение к дому Лопухиных сильно уменьшилось: по-настоящему он уважал (хоть ругал и недолюбливал) лишь тех людей, которые его не пускали к себе на порог. Иванчук даже вытащил записную книжку и спросил у Екатерины Николаевны адрес, хотя, как все, прекрасно знал, где живут Лопухины. Затем он присоединился к Ростопчину и долго говорил ему комплименты. Лесть у него выходила плоская и потому особенно действительная. Ростопчин, от природы человек н а и в н о пристрастный, не замечавший своей несправедливости (цинизма в нём, как и в Иванчуке, было очень мало), – под влиянием служебных успехов совершенно потерял чувство меры и чувство смешного. Никакая лесть не казалась ему преувеличенной, и всякий человек, восторженно о нём говоривший, ему нравился, каков, бы он ни был в остальном. Так и на этот раз, слушая Иванчука, Ростопчин благожелательно отметил в памяти почтительного молодого человека. Но как только разговор от дел и заслуг Фёдора Васильевича перешёл на другую тему, он перестал слушать. Иванчук перебрался к Кутайсову, и тоже вышло хорошо. В этот вечер всё удавалось Иванчуку. Он чувствовал себя настолько свободно, что сам попросил у хозяйки ещё чашку чаю. Удовольствие его от общества, в котором он находился, всё увеличивалось – и вместе с тем ему становилось скучно. Этот вечер среди высокопоставленных людей уже был для него навсегда приобретённым капиталом: Иванчук испытывал такое чувство, как при накоплении новой тысячи рублей, – когда хотелось возможно скорее запечатать и отослать пачку ассигнаций в Гамбургскую контору. Соображая, что такое ещё можно было бы сделать, Иванчук вспомнил о Талызине: хорошо было бы и с ним подогреть знакомство, – какие это у него собираются молодые люди? Талызин играл в карты в маленькой боковой комнате, которая отделялась аркой и колоннами от большой гостиной. Его партнёрами были Пален и Рибас. Четвёртый игрок сидел к салону спиной. «Это кто же? – спросил себя Иванчук, всматриваясь в высокую причёску густых пудреных волос, выделявшихся над чёрным бархатом воротника. – Да, тот нахал, Панин… Разве пойти посмотреть, как они играют?» Он взял за спинку стул, слегка качнул его ножками вперёд и бойко, с чашкой чаю в другой руке, направился в боковую комнату.
– Бонн шанс, месье, – сказал он весело, садясь между Паленом и Талызиным. Ему показалось, будто игроки не очень ему обрадовались. Никто не ответил, и разговор оборвался.
«Да нет, вздор какой», – подумал уверенно Иванчук. Он поставил чашку на стол и, отодвинув немного подсвечник, сказал «pardon». «Эх, глупость сморозил! – пожалел тут же Иванчук. – Не надо было говорить pardon – подсвечнику, что ли? Ну, да не беда, подумают, я кого-нибудь задел ногой под столом… А интересно, почём у них игра?» На столе лежали кучки круглых, продолговатых и квадратных жетонов из разноцветной слоновой кости. «У патрона уйма какая» – обрадовался Иванчук. – Ну и мужчина! Сдаёт, сдаёт-то как!» Пален чрезвычайно быстрым и точным движением сдавал карты по три, справа налево, как полагается при игре в бостон. Каждая карта падала на своё место, не уклоняясь ни на вершок; вдруг последняя упала открытой. «Неужели засдался?» – спросил себя огорчённо Иванчук и вспомнил, что пятьдесят вторая карта открывает в бостоне козырь.
163
Речь идёт о некой юной особе, объявившейся в Италии и называвшей себя княжной Таракановой, дочерью покойной русской императрицы Елизаветы Петровны и внучкой Петра Великого. Екатерина II приказала графу Алексею Орлову, командовавшему русской эскадрой, захватить самозванку. Тому удалось обманом завлечь княжну на борт русского корабля и арестовать её сразу же после выхода эскадры в открытое море. Самозванка была доставлена в Петербург и заточена в крепость, где вскоре умерла, скрыв тайну своего рождения даже от священника.