– Майор-то? – переспросил Прохор. – Да куда же ему деваться! Всё у меня на хлебах живёт, при вверенной ему команде.
– А вы не распустили её?
– Помилуйте, зачем распускать! Аль хлеба у меня не хватает? Пусть живут себе с Богом!
– А знаешь, брат, что? – шутя обратился к Поплюеву один из его измайловских приятелей. – Ты бы вместо себя-то майора на войну послал.
– Зачем так?
– Да понадёжнее будет.
– То есть в каком разуме надлежит понимать сие?
– Да весьма просто. Во-первых, для чего тебе твой благородный лоб под пули подставлять, а во-вторых, ведь и струсишь-то, пожалуй, француза…
– Кто?.. Я?!.. – подпрыгнул Поплюев.
– Ты, сударь.
– Я?.. Француза?.. Государь мой, вы меня плохо разумеете! Не токмо что француза, я, коли захочу, то и самого чёрта не струшу.
– Зачем чёрта! До чёрта далеко, – продолжал подтрунивать приятель, – а вот и сего почтенного старца, – кивнул он на стоявшего впереди пузатенького генералика, – стоит лишь оглянуться ему на тебя, так и того-то струсишь.
– На каких резонах изволишь полагать обо мне такое? – всё более и более подфыркивал Прохор. – Я, коли захочу, то и доказать могу, что не струшу.
– Ну и докажи.
– И докажу!
– Поди и дёрни его за тупей, тогда поверю.
– За косицу-то?.. его?.. Вот ещё! Стоит труда! Нашёл доказательство!
– Да уж каково ни есть, а не дёрнешь.
– Ан дёрну!
– Ан врёшь!
– Я?! Не дразни, брат, лучше! Эй, не дразни!.. Меня стоит только раздразнить, так я бедовый!
– Бедовый-то бедовый, а за косицу всё-таки не дёрнешь.
– Да не токмо что старца, а… понимаешь ли, кого? И то дёрну!
– Ну, брат Прошка, никак ты во хмелю!.. – засмеялись приятели. – Много ли чефрасу хватил сегодня? С утра уж благословился. Закуси-ка лучше гвоздичкой, а то дух будет.
– Гвоздичкой-то я закушу, а дёрнуть всё-таки дёрну, коли мне такое расположение блеснёт.
– Пари, что не дёрнешь! – продолжал потешавшийся приятель.
– Идёт! – расхорохорился Поплюев. – Идёт, коли на то пошло! На что угодно?
– Да что тебя много разорять-то! На десяток устерсов у Юге, с аглицким пивом. Вот я на твой счёт и позавтракаю. Господа, будьте свидетелями – разнимите!
– Смирно-о-о! – раздался вдруг громкий голос штаб-офицера, командовавшего разводом.
Мгновенно всё смолкло; генералы вытянулись в одну шеренгу против фронта, за ними во вторую шеренгу стали все штаб – и обер-офицеры, а третья образовалась из юнкеров и унтер-офицеров, не участвовавших в строю.
Пять минут спустя раздалась новая команда: фронт взял «на краул», барабаны грянули встречу, эспонтоны и знамя отдали салют, и всё живое на площадке замерло в напряжённом ожидании.
С крыльца сходил император.
Начался вахтпарад. Штаб-офицер сначала заставил фронт проделать все ружейные приёмы по флигельману, потом скомандовал «батальон, шаржируй», то есть стреляй, – и фронт, не производя огня, проделал примерное заряжание, прицеливание и вновь заряжание. Затем была подана команда барабанщикам: «Бей сбор». Те вышли и стали боком ко фронту – и вновь грянули барабаны, после чего на середину вышел плац-майор и скомандовал: «Слушай, на плечо! Подвысь! Гауптвахт направо, гренадеры налево!». Во время исполнения данного движения фронтовые офицеры, взяв эспонтоны вверх, в правую руку, и выйдя вперёд, стали по старшинству чинов пред середину парада, а за ними в две шеренги вытянулись унтер-офицеры. Здесь плац-адъютант разделил их всех по постам, и тогда по команде: «Господа обер – и унтер-офицеры, на свои места! Марш!» – все разом разошлись по рядам направо и налево. Затем: «Повзводно направо заходи! Марш!» – и весь парад под звуки флейт и барабанов шёл церемониалом мимо императора.
Государь остался вообще доволен парадом и по окончании развода, собрав вокруг себя тесную толпу офицеров, стал передавать начальствующим лицам парольный приказ и разные замечания. Черепову случайно довелось стоять как раз за спиною государя. Вдруг видит он, что рядом с его локтем протягивается вперёд чья-то рука – и хвать за чёрную ленту косицы!
У Черепова захолонуло сердце и на мгновение в глазах помутилось. Он понял, что это такое и чем может грозить подобная проделка. Государь в то же мгновение обернулся, и вопросительно-строгий взгляд его в упор остановился прямо на Черепове.
«Погиб!» – как молния мелькнуло в уме последнего. Надо было выручать уже не Поплюева, а самого себя, и как можно скорее.
– Простите, ваше величество! – почтительно и тихо проговорил он, стараясь казаться как можно спокойнее. – Тупей лежал не по форме… Чтобы молодые офицеры не заметили…
Государь молча продолжал смотреть ему прямо в лицо тем же сурово блестящим взглядом, и Черепову показалось вдруг, будто он тоже понимает, в чём дело, и даёт ему чувствовать это. С полминуты, по крайней мере, продолжал государь держать его под этим магнетически действующим взглядом, и какое-то смутное чувство говорило Черепову, что если он оробеет и смутится, то пропал безвозвратно и навеки. Но он чувствовал себя правым, совесть его была спокойна.
– Благодарю, полковник! – громко сказал государь и отвернулся, продолжая прерванную речь с генералом.[72]
Черепов оглянулся назад – за ним, ни жив ни мёртв и весь бледный как полотно, стоял и трясся, как в лихорадке, Прохор Поплюев.
После развода Черепов по пути заехал к Юге позавтракать. Несколько минут спустя появился там и Поплюев со своей компанией.
– Благодетель мой!.. Спаситель! – плаксиво, смущённо и вместе с тем радостно кинулся к нему Прошка. – Сколь виноват я пред вами!.. Нет слов и меры моей вине и моей благодарности!..
– Зато вы пари выиграли, – равнодушно улыбнулся Черепов.
– Что пари!.. В Сибири места мало мне за это… Я растерялся, но я думал… Клянусь вам, думал, что если на вас обрушится беда, то – была не была! – выступлю вперёд и брякну: так и так, мол, я это сделал!
– Напрасно не вышел – полковником был бы, – подтрунил измайловский приятель.
– Эх, братец ты мой! пустой ты, как вижу я, человек! Что полковник!.. Не полковник, а ум нужен, находчивость, смётка – вот что нужно! А Прошка – дурак, и ничего больше!.. Но нет, – продолжал Поплюев, с чувством обращаясь к Черепову, – вы великодушны… вы доказали то… Ну, и, значит, вы меня простите!.. А я вам за сие всю жизнь, как собака… понимаете ли, как собака буду вам предан! Издыхать у ног ваших стану!.. Выпьем!
– Так-то, брат Пронька! – хлопнул его по плечу приятель. – Хоть пари я и проиграл тебе, а всё же ты не в барышах! Уж чего бы, кажется, вернее награды, как нынче, ан глядишь – и тут тебя обошли-таки чином!
– Что делать, братец мой! – пожал плечами Поплюев. – Незадача мне!.. Выпьем!
В тот же день вечером к Черепову явился вестовой и объявил, что граф Харитонов-Трофимьев просит его немедленно же пожаловать к себе по высочайшему повелению.
Черепов оделся по форме и поехал.
Он застал графа одного в его обширном, слабо освещённом кабинете. Старик сумрачно ходил по комнате и казался чем-то озабоченным.
– Государь император, – сказал он Черепову, – поручил мне, как бывшему вашему шефу, передать вам, чтобы вы отправлялись в действующую армию к графу Суворову. Вот вам пакет: в оном найдёте вы маршрут, подорожную, прогоны и приказ о своём назначении. Вы отправляетесь в распоряжение фельдмаршала, и государь надеется, что на поле чести потщитесь вы найти более достойное применение избытку ваших сил и смелости.
– Как скоро должен я выехать? – почтительно спросил Черепов.
– Немедленно же. Чтобы к утру вас уже не было в городе.
– Воля его величества будет исполнена, – проговорил Черепов и уже хотел было откланяться, как граф с участием взял его за руку.
– Пожалуй, дружок, скажи на милость, – заговорил старик, меняя свой официальный тон на дружескую и душевную ноту, – что это за несчастная блажь пришла тебе в голову дёргать за тупей?
– Граф! Неужели вы думаете, что я мог дерзнуть на что-либо подобное? – открыто и с чувством достоинства поднял Черепов голову.
– Как так?! – изумился Харитонов. – Стало быть, дёрнул не ты?
– Не я, клянусь на том честью!
– Так кто же?
– Я знаю кто; но прошу вас, не невольте меня называть его имени. Он уже достаточно наказан своей совестью, и я ни в коем случае не назову его.
Старик задумчиво прошёлся по комнате.
– Молодой человек, – с чувством заговорил он, снова взяв за руку Черепова, – это с вашей стороны благородно!.. Не сумневаюсь, что вы говорите мне правду; и верь, друг мой, при случае я доведу о сём похвальном поступке до государя, а теперь прощай, Господь с тобой!.. Поезжай с Богом и постарайся возвратиться, как подобает храброму!
И с этими словами он поцеловал Черепова и отпустил его из кабинета.
Миновав смежную комнату и проходя через большую неосвещённую залу, Черепов вдруг заметил, что мимо него мелькнуло женское платье.
– Это вы, графиня? – тихо спросил он голосом, упавшим вдруг от неожиданного волнения. Сердце его дрогнуло и забилось тревожно и сладко.
– Я… постойте на минуту, – шёпотом лепетала Лиза, – я знаю всё… давеча отец мне сказывал… Вы едете?
– Сею же ночью… Прощайте, быть может, не увидимся.
– Нет, нет, не говорите так… не надо! – порывисто и как-то жутко заговорила она, схватив его руку. – Не надо… не надо так говорить! Вы вернётесь… Вы должны вернуться… Я верю… я буду молиться… Постойте… Вот вам.
И, быстро сняв с себя золотой крестик на золотой цепочке, она поцеловала его, перекрестила им Черепова и надела на шею.
– Он сохранит вас… молитесь и… не забывайте меня… вашу… Лизу.
И с этим словом в голосе девушки прорвались сдержанные слёзы.
Схватив её дрожащую руку, Черепов с благоговейным чувством восторженно покрыл её своими влюблёнными поцелуями, и вдруг в душе его стало так ясно, тепло, светло и отрадно, и вся будущность озарилась чудным, радужным блеском.
Заветное, желанное слово, которое не выговаривалось так долго, наконец-то было сказано.
72
Этот вполне исторический факт известен из нескольких мемуаров, напечатанных в разное время и, между прочим, в записках Н.И.Греча (см. «Русский архив» 1873 г.) Ф. Булгарин в своих «Воспоминаниях» (изд. 1846 г., ч. II), рассказывая о том же, говорит, что проделка с тупеем была совершена известным шалуном того времени Вакселем.