— Это не так вкусно, как мед, господин Лонги.
Казалось, он был взбешен. Эме улыбнулся. За стойкой висело зеркало. В нем отражались афиши кино, низко склонившиеся ветви платанов, разноцветные стулья, прохожие, но ни у кого из прохожих не было развинченной походки, ни на ком не было костюма светло-серого цвета и фетровой шляпы.
Мысли остальных посетителей, казалось, были далеко отсюда — был тут один, который разговаривал сам с собой о регби, были какие-то двое парней с девушкой. Еще какие-то люди играли в домино. Кости царапали мрамор. Еще одна группа играла в карты.
— Вы и эти пташечки! — вздохнул хозяин.
Кто и когда уже произносил эти слова, выражавшие глубокую симпатию? Ах да! В свое время — Анжелита. И такая нежность прозвучала в голосе Пирата, что Эме подумал: наверное, грозный хозяин хотел бы иметь сына, вот такого, как он. Поди объясни, почему в голову приходят такие мысли, когда уста безмолвствуют?
— Вы, конечно, не видали объявлений?
— Каких объявлений?
— Красного цвета.
— Нет.
— Когда выйдете, увидите их налево, на Совиной улице. Ну как кофе — хорош? Мы получаем его оттуда. Нищета! За вами не следили?
Ага, стало быть, это и ему пришло в голову!
— Следили, — сказал Лонги. — Правда, я в этом не уверен.
Пират вздрогнул.
— Ну, дальше, дальше! Рассказывайте все как есть!
— Должно быть, меня оставили в покое — что-то больше никого не видно. И потом, я в общем-то не уверен, что за мной следили.
Эме еще раз улыбнулся, обнажив зубы цвета шампанского, которые понравились тогда Марии-Терезе, а по волосам его, которые едва не загубил Хосе из Сере, пробежали солнечные блики.
— Вам никогда не приходилось иметь дело с паникерами?.. Позвольте вам чего-нибудь предложить. Виноградная водка. Получаем из Ривсальта. Первый класс!
Пират налил. К нёбу пристала кожица виноградины.
— Ну, будьте! Сейчас я вам все расскажу, а вы уберетесь отсюда спокойненько — pian’, pian’[95]. Словно бы ничего не произошло. Словно бы я не сказал вам ни словечка. Если вы думаете, что сейчас самое время для того, чтобы петушиться, так это дудки, господин петушок!.. Привет, Симеон. Я сейчас… В течение сорока восьми часов были приняты усиленные меры по укреплению границ, все немецкие службы — погранвойска, полевая жандармерия, гестапо — получили подкрепления.
— Вы не находите, что у вашего вина слабый привкус муската?
Тут Пират поперхнулся.
— Муската… Муската! Если хотите… А ведь и верно! Ладно… Господи, да придвиньтесь вы ко мне поближе! Ваши приметы — ваши, а не папы римского — были переданы по телеграфу на все посты после побега…
— …Клода, он же Огюст…
— Э, черт побери! — сказал Пират.
Он влил в себя остатки вина. Эме последовал его примеру. Пират опять наполнил стаканы. Эме засмеялся. Он по-прежнему смотрел в зеркало.
— Никого там нет?
— Никого.
— Хорошо. Вернее, не больно-то хорошо. Даже совсем не хорошо. У них у всех есть ваш словесный портрет.
— А фамилию мою они знают?
— К счастью, нет. А иначе мы с вами не сидели бы здесь.
— Хотите сигарету? — спросил Эме. — «Марешаль».
Пират взял сигарету, понюхал ее.
— Не часто видишь такие в табачных лавках… У них есть подробное описание примет одного из этих неизвестных с катера. Возраст, рост, походка, цвет волос, глаз и кожи — все у них есть.
Он покачал головой с видом знатока.
— Будь это уголовная полиция, вы бы уже сидели в тюряге.
— Сколько я вам должен?
— Ровным счетом ничего! Это я должен вам кое-что!
Глаза Торрея сияли каким-то нежным светом.
— Вы в курсе насчет Анжелиты? Ответьте мне, и я пошел.
— Немцы очень любят скульптуру Майоля.
Эме выплюнул табачную крошку и поставил на стол свой стакан.