— Эта малютка не такая, как другие. Ну, еще стаканчик на дорожку!
— Мне пора. У меня есть тут одно дельце.
— Пощадите! — с комическим видом воскликнул Пират.
— Я схожу на радиостанцию…
Глаза Пирата остекленели.
— На площадь со странным названием — улица Керуа…
Зрачки у высокого старика расширились.
— К специалисту по беспроволочному телеграфу… Зовут его…
Брови бывшего чиновника поднялись наподобие стрельчатых сводов.
— Позвольте-ка, их двое… это братья…
— Заткнись!
Посетители были в двух шагах. Торрей обслужил их, открыл кран, подставил лицо под струю воды, бросил на Эме взгляд, полный укоризны. Эме раскланялся, повернулся и пошел к дверям. Выходя, он закурил и увидел, что в кафе входит тип в серой паре и в широкополой фетровой шляпе.
Лонги невозмутимо направился к Кастилье по Совиной улице. На облупившейся стене доска Propagandastaffel[96] выставляла объявление отвратительного цвета — цвета бычьей крови.
Над французским переводом красовался орел, сжимающий свастику.
За партизанские действия и за допущенные акты насилия и саботажа, наносящие ущерб вермахту, поименованные:
ЭМИЛЬ КОНТ, лодочник,
ЛЮСЬЕН САЛЕТЕС, рыбак,
проживающие в Сен-Сиприене (Восточные Пиренеи), приговорены к СМЕРТНОЙ КАЗНИ И РАССТРЕЛЯНЫ 17 июня 1943 года.
Эме двинулся дальше. Холодный пот выступил у него на затылке, его бросило в дрожь.
На часах Кастилье было уже половина пятого. Надо было найти этих самых торговцев радиотоварами. Он перешел Басс и спросил, как пройти на улицу Керуа. Женщина, затянутая в корсет так, что походила на лангусту, процедила что-то сквозь зубы. Улица Керуа выходила на площадь Керуа. Там росли четыре платана, у которых на разной высоте были обрезаны верхушки; там же находился магазин и ремонтная мастерская радиотоваров под вывеской «Братья Венсаны». Венсаны, с «ы». Фамилия, которую не желал слышать Пират.
Эме вошел. В магазине с ним разговаривала дородная дама. Нет, братьев здесь нету. Да, радиоприемник готов. Он даже упакован. На пакете был соответствующий адрес: «В мэрию Палальды». Это стоило 724 франка. Он заплатил. Сверток был тяжелый, и Эме пришел в ужас, что эта штука разбередит его рану.
Эме оглядел площадь. Никого. Нет, вон священник переходит ее. Его предки из Реджо увидели бы в этом дурное предзнаменование. Эме скрестил указательный и средний пальцы на левой руке, чтобы доставить своим предкам удовольствие.
Когда он подошел к Эспланаде, его снова бросило в пот. Капатас ждал его в прохладной тени. Они спрятали ящик в багажник и завели мотор. Дряхлая машина тронулась с места без понуканий. В зеркальце заднего вида никого.
За городом Канигу в сиянии алых лучей далеко раскинул по равнине свою тень.
V
Немцы явились на хутор Пишо 30 июня, после полудня. Их было четверо: двое седовласых солдат, скрученный, как побег виноградной лозы, фельдфебель (он был похож на того, которого они в лагере прозвали Квазимодо) и гауптман могучего телосложения, в очках в стальной оправе.
После всего пережитого в Перпиньяне дурные вести ползли в Палальду беспрерывно. Со всех сторон. Через хохотунью Алису, через Кузнечика. Через Хосе Уэрту. Через человека с мулом и через жандармов. Эти вести оправдывали пессимизм Торрея. Среди прочих недавно были арестованы двое участников Сопротивления в Арль-сюр-Теш и убит один макизар по имени Луи Моли.
В их группе не было ни одного нелегального — по крайней мере насколько это было известно Эме. Как это ни парадоксально, но именно он окажется наиболее компрометирующей личностью, если только дознаются, что находящийся на излечении директор компьенского Дома военнопленных по приметам слишком похож на того подозрительного типа из Пор-Вандра. Откуда немцы могли получить эти сведения, равно как и те, не менее точные, касавшиеся Ома и Видаля? На это был единственный удовлетворительный ответ: от одного из тех, кто был на катере или кто знал об этом безрассудно смелом предприятии. Мысль была не из приятных.