Лужи в тонких чешуйках льда похрустывали под танкеткой сапог, ругались: только же схватились, замерзли, и вот опять ломают! Аглая поежилась. Зябко. Засунула руки в карманы, вдавила подбородок в шею, спряталась в пещеру куртки поглубже.
Мама с тетей Зоей шли впереди. Тетя Зоя волокла маму сосредоточенно, не сбиваясь с курса, как гиперответственный мальчишка-милиционер, только-только пришивший голубые беззвездные еще погоны с красными лампасами к новенькой васильковой рубашке и еще верящий, что дядя Степа настоящий и всех на свете спасает. «Видишь цель? Вижу! Веришь в себя? Верю! Тогда пошел!»[90]
Мимо проплывали блеклые тени-призраки из жизни по ту сторону от папиной смерти. Аглая их с интересом рассматривала. Живые ли они? Настоящие ли? Кто-то нарисовал их быстро, на бегу, широкими мазками. «Что за болото ты тут развела?» — говорила Марта Игоревна, учительница рисования, заглядывая в Аглаину палетку акварельных красок. Школьно-оформительские. Семь цветов. На крышке картонной коробки — вечно испуганный Пятачок, рассеянно улыбающийся Винни-Пух, Сова-директор в капоре, кибитке с указкой. «Прости, пожалуйста, Пух, но я не чихала»[91].
Кадмий желтый средний. Женщина лет тридцати. Пальто с запахом. Высокие сапоги — змеиная кожа, тонкие каблуки. В одной руке зеленые папки для бумаг, в другой — пятилетняя девочка в шапке с помпоном. Женщина вцепилась в папки, девочка — в женщину. Женщина дергает болтающейся рукой с ребенком, пытается прилипшую девочку с себя стряхнуть — папки тяжелые, двумя руками нести нужно, — не получается. Девочка вцепилась намертво, не отпускает, пытается не отстать. Помпон, свисающий на веревочке с макушки меховой шапки, прыгает вверх-вниз, вверх-вниз, сигнализирует женщине о своем присутствии. У Веронички такая же шапка была. Бобруйская меховая фабрика. Город Бобруйск. Аглая с Вероничкой тогда решили, что в городе Бобруйске живут бобры и на Бобруйской фабрике тоже бобры работают, шьют шапки.
Краплак. Красный светлый. Старый азербайджанец идет им навстречу не спеша, покачивает взад-вперед застиранным пакетом Marlboro с ковбоем. Азербайджанец — в норковой шапке-формовке. Ковбой — в кожаном стетсоне, как у Караченцова. Бабушка пакеты тоже стирает, в машинке Candy, сушит за лоджией, на прищепках. В пакете у азербайджанца звякают бутылки. Азербайджанец седой весь, а усы и брови — черные. Он улыбается в свои черные усы, курит. Азербайджанец проходит мимо, а сигаретный запах остается, крепкий, смолистый, папин. Аглая однажды стащила у папы сигарету, пока он в коридоре распутывал и чинил сети, заперлась на балконе, хотела попробовать курить. Но даже не затянулась. Зажгла сигарету, посмотрела на нее две секунды да и бросила со страху с балкона.
Ультрамарин. Старуха с ахматовскими челкой-шлемом и горбинкой на носу, как таксу, волочит за собой черную клюку. Домой! Домой, я сказала! Старуха еле плетется, а клюка все равно за ней не поспевает. Старуха в этом мире уже чужая. Она это знает. Перед смертью человек попадает в буфер-зону, комнату ожидания без удобств. Кто-то на мгновение, как папа, кто-то на годы, как старуха с клюкой. Старуха в буфер-зоне застряла, шаркает по ней, простукивает асфальтовый пол, ищет выход, никак не найдет. Папе еще, получается, повезло, что так быстро.
Нейтрально-черная. Кусты шиповника. Пустые, подтянутые, когтистые. Сторожат аллею. Тычут острыми колючками мир — реальный ли еще, настоящий ли? Мир снова недостоверен. Достоверная, доказанная экспериментальным путем реальность в России не приживается, коллапсирует под своим собственным гравитационным давлением, сжимается до критически малых размеров. Бах! Ни один квант сознания отсюда никогда не выберется, ни один фотон памяти не выскользнет. Папа говорил, что черные дыры живут дольше людей. А люди — дольше божьих коровок.
В детстве Аглая собирала с морщинистых, как кожа кончиков пальцев после горячей пенной ванны, листьев шиповника божьих коровок, считала точки — черные дырочки. Крылья у божьих коровок точь-в-точь маленькие сливки. Усики — вязальные крючочки. Черная твердая головка в пилотных очках Антуана Мари Жан-Батиста Роже де Сент-Экзюпери. Быть божьей коровкой — это и значит чувствовать, что ты ни за что не в ответе, не сгорать от стыда, не гордиться, быть свободной. Когда точек оказывалось много — однажды она насчитала целых семнадцать, — Аглаин живот надувался, тревожно чавкал. Что-то было жуткое в таком их количестве, что-то неправильное. Когда точек оказывалось ровно семь: три — на одном крылышке, три — на другом, одна — посерединке, можно было загадывать желание, все хорошо. Аглая подставляла божьей коровке палец. Божья коровка послушно забиралась на самый кончик, замирала, дразнила, приподнимая красный панцирь, показывая черные органзовые крылья: «Улечу, никаких желаний не загадаешь!», сжаливалась, упаковывала органзовый парашют обратно, слушала Аглаины желания: «Божья коровка, черная головка, улети на небо, принеси нам хлеба, черного и белого, только не горелого! А коль хлеба не несешь, мне желанье украдешь! Самое заветное, чужим незаметное!» Божья коровка, жужжа, взлетала. Все поняла, все записала. Аглая загадывала коробочку для фантиков, как у Олеськи, красные туфельки с перепонками, как у Аленки, и железную дорогу с поездом! Семиточковая божья коровка все Аглаины желания исполняла: волшебную картонку для фантиков (открываешь с одной стороны — крестик из резинки фантики прижимает, с другой — две параллельные линии) Дед смастерил, красные туфельки оттети-Феклиной старшей внучки в наследство достались, а железную дорогу «Орленок» с черными рельсами и голубым паровозом в большой коробке «В добрый путь!» принес Дед Мороз. Аглая сидела на галошнице в семь утра первого января, ждала папу с дежурства, обнимала картонную коробку. Папа пришел весь красный, веселый. «Ты чего в коридоре? В трусах!» Но пока железную дорогу Аглае не собрал — «Вот это тебе Дед Мороз угодил, конечно, постарался старик», — спать не лег. Божьи коровки исчезли. Аглая давно уже их не видела. Эндемики Советского Союза. Не захотели к новой стране приспосабливаться или не смогли, оказались с Россией генетически несовместимы, как молоко в бидонах и Надя Богданова, самый юный пионер-герой СССР, девочка-партизанка, про которую Аглае Дед рассказывал и которая в год развала Советского Союза взяла и умерла, как все божьи коровки на свете.