Палочки. Последнее испытание. Палочки от эскимо лежат на столе в ряд. Их можно брать по одной, по две или по три. Тот, кому придется взять последнюю, — проигрывает. Аглая аккуратно вытаскивает первую палочку. Похороны закончены. Всё. Вместо мастера времени появляется баба Надя, она хватает сразу три палочки. Потом еще три. И еще. Баба Надя не зовет их на поминки. Аглая радуется. Ее отпустят? Аккуратно тащит две палочки. «Пойдем отсюда, пойдем, — тетя Зоя берет маму за руку. — Догоняй, Глашка. У нас свои поминки будут. Без шалав». Тетя Зоя оборачивается на мастера времени и махом скидывает все палочки со стола. Всё. Наигрались! Тетя Зоя отдает команду Ля Булю: «Бей в гонг, толстяк! Аглая, залезай в машину!»
Аглая залезает в дяди-Валерин красный «москвич». Они выиграли? Или игра просто закончилась? Тетя Зоя сидит на заднем сиденье и безостановочно говорит. В ней за полдня похорон скопилось столько неприличных слов, что они выплескиваются из нее, как молоко из до краев наполненного бидона, который ты несла от бочки во дворе тихо-тихо, а потом плюнула, побежала со всех ног — «Гостью из будущего» по телевизору показывают. Дядя Валера кивает. Мама молчит.
Патрис Лаффон, ведущий в дяди-Валериной кожаной летной куртке, качает головой: «Н-да, первый раз такая команда неудачников. У тебя, Аглая, времени осталось всего на три испытания, чтобы добыть подсказки. Всего на три. Никогда такого не было». Аглая стремглав несется в башню к старцу Фура. Угадывает Невод. Прыгает с тарзанки. Хватает капсулу. Мушки. Ныряет в подземелье, заполненное водой, так ловко, будто на самом деле умеет плавать. Усики. Время заканчивается. Засовывает левую руку в пасть к одному тигру. Соловецкий монастырь. Правую руку — к другому. Наговор.
Кладбище остается далеко позади. Тетя Зоя наконец выговаривает все накопившиеся внутри слова, выдыхает, падает головой Аглае на плечо, засыпает. Мама облокотилась об окно, тоже, наверное, спит. Дядя Валера подмигивает Аглае в зеркало заднего вида, хмурит свои сросшиеся шрамом брови: «Не переживай, Глаша! Ну не угадала! Бывает… Кому нужно сокровище форта Боярд? Жили без него, и сейчас проживем». Дядя Валера протягивает мощную ладонь к панели управления, включает радио. Дудит дудочка. Поет Барыкин: «Я буду долго гнать велосипед». Щекочет в носу. «В глухих лугах его остановлю…»[93] Аглая вздрагивает. Да! Конечно! Луга. Детский гроб. Велосипед. Паспарту, я вспомнила! Я все вспомнила! Я готова войти в сокровищницу! Фелиндра, поверните голову тигра!
Глава тринадцатая
Улей
Как океан-море из всех столбовых рек и протоков собирается и силен бывает, как полая вода дюжа и сильна бывает, ломает лес и урывает берега, несется через острова, кусты, зеленые луга и болота заливает, так бы у меня, раба Божия, пчела в пасеке сильна и дюжа была, и несла мед со всех четырех сторон, завела б себе детей, отпущала б сильные рои, работала б сама себе, в люди не ходила б и к себе чужую не пущала б, со всех сторон оборонялась. Небо — ключ, земля — замок.
Все тридцать лет, что он ее знал, он хотел обменять свою мать. Нелепая, назойливая, напрасная. С будто съеденными губами. Он не был на нее похож. Внешность досталась от фантомного отца. Отца он никогда не видел, просто знал: встретит, поймет — отец. Высокий, красивый, идеальный. С римским носом.
То, что мать можно обменять, он понял довольно рано. В четыре года. На пятидневке. Но вторникам, четвергам и субботам дежурила Клаша Юрьевна, нянечка с отвисшими бегемотьими щеками, коричнево-розовыми. Клаша Юрьевна вечно притаскивала крошащиеся засушенные листья, желуди в стариковских беретах, твердый, как скорлупа грецкого ореха, пластилин. Диафильмы вечером смотреть не разрешала. Заставляла делать поделки матерям: лепить зверушек, клеить аппликации, рисовать бесконечные открытки. Он отказывался. Клаша Юрьевна сначала его уговаривала: «Ах какой упрямый мальчик! Матери ж приятно будет! Давай, сделай из шишки зайчика!» Потом угрожала: «Оставлю тебя завтра без полдника! Понял?! Посмотри, какой у Лени славный медвежонок вышел!» Трясла кулаком и бегемотьими щеками: «В кого ты такой говнюк?! Тебя потому и сдали в пятидневку, что ты маленький говнюк! Мать тебя обменяет на другого ребенка, посговорчивее! И правильно сделает! Такой говнюк никому не нужен». Сдавалась, отставала. Он сидел на стульчике молча. Слушал. Радовался, что он говнюк. Хотел быть еще большим говнюком, чтоб его поскорее обменяли. Мать поделок не получала. Но все равно забирала каждую пятницу домой. Мать у него была такая никчемная, что ей даже обменять его не разрешали. Детдом. Восемь классов образования. Фабрика. Две смены через две. Комната в общежитии. Ребенок. Рожала она его в августе, жарком, как литейный цех. Под окнами роддома пьяные мужики горланили «Ой, мороз, мороз!».