Инициативу Аглая проявляла за семерых. К концу октября всех перегнала, стала лучшей, получала от Гудвина столько же «велдан», как и Полина, а иногда даже больше. Вопрос «Эни-волан-тиаз?» больше не пялился на нее лошадиными глазами из тумана, был ясным, звонким, любимым. Аглая раньше всех вскидывала руку: «Я! Я! Тоже я!» Была «волантиаз» за всех разом. Помогала тете Свете делать стенгазету ко Дню учителя, готовила карточки к Spelling Bee на следующий урок, вызвалась украшать фабрику к Хеллоуину.
Рыжие тыквы, черные летучие мыши, скелеты. Все гирлянды были американские, у них такие не продавали. Гудвин привез из Нью-Йорка. К батареям Аглая привязала пауков на резинках. Оставалось повесить плакат. Всю ночь рисовала. Ватман. Черные маркеры. Паутина из разорванных бинтов. Happy Halloween! В слове Halloween предательски оказалось две буквы «1». Одна из них была вровень остальным, жирная и полнокровная, вторая «1», влезшая между нормальной «1» и толстой «о» с вампирскими глазами, балансировала на цыпочках, втягивала живот, вытягивала шею.
Аглая стояла на лавочке, вытянувшись, как забытая худощавая «1» на плакате, безрезультатно пыталась совладать с ватманом. Ватман брыкался, как Вероничка во сне. Аглая навалилась на плакат всем телом, щелкнула ножницами, попыталась отрезать скотч. Я тебя все-таки повешу!
— Держу! — Гудвин плотно пригвоздил плакат к стене вытянутыми руками, поймал Аглаю в коричневый сачок вельветового пиджака. В сачке было темно, тепло и сумбурно.
— Спасибо. — Аглая, не дыша, проклеила скотчем один угол, стараясь до мешка сачка не дотрагиваться.
— Давай еще! В два слоя. Тяжелый очень, один не выдержит! — Гудвин уперся носом ей в спину, между лопаток, хотел придать устойчивости, стабилизировать. — Wide open on its pin (though fast asleep)… [19]
«Кто-то спал и был открыт», — поняла Аглая. Она проклеила скотч по второму разу. Ватман перестал брыкаться, распластался по стене, замер. Гудвин сделал шаг назад. Отпустил. Лети!
— Класс! Ты это все сама?
Аглая кивнула. Стало холодно и неуютно.
— You are my little special something, A-gla-ya. Устала? Пойдем. — Гудвин протянул ей ладонь: — Пойдем, пойдем. — Улыбнулся. — У меня часа полтора до первого урока. Что нам с тобой на фабрике сидеть? Мы лучше посидим на валу. Есть такие дни в году, которые ни за что нельзя пропускать.
Аглая улыбнулась, оперлась о руку Гудвина и прыгнула вниз, прямо в сачок, обратно в тепло.
Конец октября выдался теплый, сухой, неголый. Клены, осины, березы стояли роскошные, напоказ нарядные. Вон мы какие! Не будет зимы. Не будет! Бунтарски, вызывающе высовывали вымазанные шипучкой Invite ярко-красные, неправдоподобно желтые языки и календарю, и озадаченным, выдрессированным хмарью жителям города. Листьев на деревьях было так много, будто кто-то не поленился, аккуратно намазал черешок каждого клеем «Момент», чтоб наверняка, чтоб покрепче, намертво прилепил к веткам. Теперь до весны продержатся! Осень, пьяная, шальная, совсем распустилась, позабыла, что это всего лишь Подмосковье. Подмосковье. Место, где шесть месяцев из двенадцати нет ни солнца, ни неба, ни зелени, лишь тоскливая бесконечная пастернаковская февральность с октября по апрель. Подмосковье, где в ноябре ты не надеешься застать световой день ни утром, ни вечером, живешь с электрическим солнцем в сто ватт, ярким, но поддельным, как джинсы с рынка, которые тебе продали как американские, а на самом деле они, как и все остальное, made in China. Осень вела себя разнузданно, дико, по-неапольски. Щурилась. Усмехалась. Притворялась, что вороний гам вовсе не вороний, а чаечный, писклявый, морской. О зиме, казалось, и думать забыла. Непозволительно, нагло нежилась в конце октября прямо здесь, на Первомайке.
Гудвин шел рядом. Иногда случайно сбивал шаг, покачивался, дотрагивался предплечьем до Аглаи, ничего не говорил. Сама лети, сама! Аглая летела. Ровно. Смотря под ноги. Шаг не сбивала. Тоже молчала. Хотела обратно в сачок.
Вал когда-то давно — так давно, что Аглая и представить себе не могла, в ее сознании динозавры, Рюрики, Долгорукие — все жили примерно в одно время — вмещал в себя весь город. Внутри вала город был зачат, вскормлен, выношен. Вал тогда держал натянутыми земляными мышцами свое дитя. Не хотел рожать: «Не пущу! Пусть еще подрастет, еще, напьется соков, окрепнет. Ну и что, что перехаживаю. Сорок лет не срок, вон другие и сто ходят». Город, однако, шевелился, без спроса набирал вес, вертелся внутри теплой матки, вытягивал вверх пятки, упирал в земляную стену, подавал туда, в большой мир, знак: «Я готов! Выпускай меня! Мне тесно в тебе, тепло, молочно, но тесно! Мне наружу пора!» И вал сдался. Пузырь лопнул, потекли воды, а с ним вытек и город. Выбрался из земляных оков, оставил внутри белым каменным наростом лишь высокий собор. Стало одиноко и легко. Когда отпускаешь, всегда одиноко и легко.