— Мне. По. Ра. Ид. Ти. — Папа споткнулся на последнем слове.
На кухне мучительно громко звякнула ложка в чашке и испуганно ойкнула Бабушка. Мама в зеркале подняла от пирога глаза, уставилась на невидимого противника, погрозила ножом: тс-с-с! И так ничего не слышно.
— С днем рождения! — без запинки, быстро произнес папа.
— Спасибо, — повторила Аглая, тоже крепче, увереннее. Один диалог из учебника они все-таки освоили. Язык для реальной жизни. Рамочка. Диалог третий: «Как поздравить брошенную дочь с днем рождения». Нет, папа все-таки готовился. — Спасибо.
— Ну. По. Ка…
Аглая вдруг четко — белая простынь, луч диапроектора — увидела: папа кладет мозолистую ладонь на лысеющую голову, проводит ею взад-вперед, то ли пытается поправить съехавшую кожу на черепе, то ли сам себя утешает: «Ну будет, будет!» Папа лысел от мамы. Интересно, перестал?
— Пока. — Аглая разжала пальцы. Опустила трубку. Слюна ужалила нёбо кислым зеленым вкусом фейхоа.
— Этот звонил. — Мама отвисла, но нож не опустила, размахивала им, как флагом на демонстрации. — Вспомнил! Надо же какая честь! — Мама поджала губы, а потом отвернулась и принялась яростно резать пирог.
Пирог мама испекла вкусный, как всегда. Аглая выковыряла все грецкие орехи. Ей никто слова не сказал. А на вечер Высоцкого папа не пришел. Аглая соврала, что он заболел. Ольга Николаевна очень расстроилась. По-вероничкиному вылупила глаза, опустила очки на нос: «Ах, как досадно, Аглая! Как досадно! Ну, пусть поправляется!» Аглая повторила про себя по слогам: «Пусть. По. Прав. Ля. Ет. Ся». Новый язык потихоньку усваивался. А потом в голове захохотал Михаил, а Михей захихикал.
Гудвин сел рядом, плечом к плечу. На фабрике никого уже не было. Последней убежала тетя Света, велела все закрыть. Флажки, мишура, дождик. Огоньки гирлянд, протянутые через весь актовый зал, мигали разноцветными рыбьими глазами. Гудвин помог ей водрузить на елку макушку, звезду — цветик-семицветик. Зеленые, красные, желтые, сиреневые лепестки — «лети, лети, лепесток, через запад на восток»[32], — прозрачная серединка. Макушка сияла, как леденцы монпансье из жестяной банки. Дед всегда им на Восьмое марта дарил: бабушке, маме, тете, Вероничке, ей. Всем одинаковые. Жестяная банка монпансье и тюльпаны. Аглая свою баночку монпансье ела долго, экономила, растягивала до мая. Возьмешь один леденец двумя пальцами, поднесешь к окну, жмуришься: зеленый светится грушевым светом, красный — земляничным, желтый — лимонным, фиолетовый — черносмородиновым. Последним Аглая съедала земляничные, их меньше всего попадалось, а потом набивала пустую банку песком, так что у нее была самая модная бита для классиков, каждое лето новая, весь двор завидовал.
— Красиво, правда? — Гудвин кивнул на звезду. — «Сколько света набилось в осколок звезды, на ночь глядя, как беженцев в лодку…» [33]
Гудвин был в джинсах и светло-бежевом свитере с исландским узором. Такие в универмаге не продавали. И на рынке не продавали. И даже тетя Зоя такие не вязала. А у тети Зои самая большая подборка всех новых выпусков Sandra и Burda Moden в городе, к ней вязальщицы как в библиотеку ходят. Гудвин заметил Аглаин взгляд, улыбнулся:
— Американский. Там в таких все на Рождество ходят. Christmas Sweater называется. — Когда Гудвин говорил по-английски, голос у него менялся, становился тягучий, как помадка вязкий. — Не слышала? Надо нам почитать с вами про них. Они обычно бывают жутко дурацкие, смешные, с оленями, с Сан-той, так и называются Christmas sweaters, но я искал именно такой. Как у Depeche Mode.
Аглая услышала незнакомое слово, попыталась перевести, не смогла. Нахмурилась.
— Холодно? — Гудвин отодвинулся, быстро снял свитер депешмот, остался в белой рубашке с острым воротничком. — Держи, надевай.
— Нет, что вы… — Аглая замотала головой. — Не нужно.
— Надевай, надевай! Еще простудишься. — Гудвин безапелляционно сунул ей в руки свитер.
Аглая надела, оказалась внутри гудвиновского запаха: смола, зелень, мандарины и кардамон.
— Ну вот, теперь я буду греть тебя, а ты меня. — Он пододвинулся, прижался к Аглае вплотную плечом к плечу. — Я закурю, ты не против? Нарушу правила. Свои же…
Аглая замотала головой. На фабрике курение было строго запрещено. Таблички No Smoking. City of Westminster висели в каждом классе. Гудвин привез из Лондона.
— Сначала всю школу учишься следовать правилам, потом придумываешь свои, а после… После нарушаешь и те, и эти. — Гудвин щелкнул зажигалкой. — Знаешь, когда я начал курить? Двадцать первого августа девяносто первого, на Красной площади. Моя первая в жизни выкуренная сигарета. — Гудвин затянулся, выпустил дым. — Мы тогда поняли, что всё… Свободны. Мы победили. Всё не зря. И такое ощущение было, не знаю, как тебе описать… Карнавальное, что ли. Бахтински карнавальное, архаическое, нутряное. Кооператоры притащили всякое, кока-колу, сигареты раздавали. Просто так. Ко мне подошел молодой парень вот в таком примерно свитере, как у тебя сейчас, кучерявый, мелким бесом, обнял, крепко пожал руку, вручил пачку Camel, похлопал по спине. Я до этого не курил вообще. А тогда начал. Прямо на Красной площади. Сигареты — мой символ свободы. Знак неповиновения системе. Хотел бросить, да так и не смог. — Гудвин оперся головой о стену, смахнул пепел прямо на пол, посмотрел в упор на Аглаю: — «Лететь в такси, разбрызгивая грязь, с бутылкой в сетке — вот она, свобода…»[34] Ты путч помнишь?