За Настену было обидно, хоть вой. Дочь росла пышной красавицей, дородной, как и сама Люся, загляденье девка. Такая, что есть чем похвастаться и щеголять. Такая, что и родит нормально. А эта глиста? Таким жидким уродкам только и остается, что учиться, конечно. Червяк. Личинка. Слизень. Кто ее такую замуж возьмет? Она и родить-то не сможет. Вон бедра какие узкие. Крысиные родовые проходы. Люся довольно усмехнулась. Девчонка ее тяжелый взгляд почувствовала, скукожилась, закашлялась от дыма. Ну естественно, эти, небось, не курят. А она курит. Да, курит, и ей не стыдно! Она не такая, как эти. Люся работает всю жизнь, мозоли на пальцах размером с майского жука, педальная нога накачана, как у чертова Жан-Клода Ван Дамма. Иногда хотелось педальной ногой Потапу меж ног врезать, дать сдачи, но Люся знала, тогда будет еще хуже, и просто терпела. А эта дрищ или мамаша ее в плащике и день бы не продержались на ее месте, окочурились бы.
— Не возьму. У меня заказов на месяц вперед. Раньше надо было соображать.
— Но я же… — Аглая, сглотнув, быстро заморгала, жуя слова.
Люся пережеванные слова девчонки не разбирала и хмурилась еще больше.
Сейчас разревется, сопля малолетняя. Эти только и делают, что ревут. Слишком одухотворенные. На кого же она похожа? Сигареты с ментолом хороши, парикмахерша блоками с Люсей расплачивалась. Да, точно! На недоношенного теленка, на Гаврюшеньку. Сколько он тогда весил? Килограммов пять, отец сказал. Мать поморщилась, когда Рыжанка разрешилась: «Не жилец…» Жалко его было. Так жалко! Помер. Задохнулся. И Рыжанку жалко. Бабам только и радость что в детях, даже если они коровы. Люся это тогда остро почувствовала, Рыжанке долго, целый день, морду обнимала и гладила, обнимала и гладила. Девчонка хлюпнула носом, вся синяя от страха. Ну дрищ! А вот из Настены хорошая выйдет голубица! Добротная! Она Настене со стразами костюм сошьет, а этой, этой без страз, из остатков. Хоть бы эта глиста заболела, что ли, не сильно, так, ангиной, чтоб голос потеряла на время спектакля. Люсе понравилась такая мысль, и она улыбнулась.
— Ладно, давай сюда свой эскиз! Все равно Настене шить буду, и тебе уж заодно. Двойной тариф возьму, поняла? Матери скажи своей, чтоб вперед оплату. Через неделю на примерку приходи. Давай! Шуруй! У меня времени нет болтать с тобой, заказ простаивает. — Люся демонстративно вернула кисловодский тапок цвета «фуксия» на педаль.
Девчонка порозовела, промычала «спасибо» и, спотыкаясь, выбежала. Люся задумчиво сложила губы в трубочку, медленно выпустила ментоловый дым с холодком, вздохнула. Пусть только обратится теперь эта Ольга Николаевна ко мне! Хрен ей, а не костюм-двойка в следующий раз. Хрен! Люся накрыла плотной, мозолистой рукой ткань, нажала на педаль, машинка звонко, золотисто затараторила, и ткань потекла, потекла и виделась нечетко, как жизнь, в расфокусе, сотами.
Глава шестая
Соты
Библия была старая, черная, обуглившаяся. Будто ее Дед сжечь пытался, да не смог. Кочерга. Зола. Чумазая картошка в тонкой угольной корке. Под картошкой — Библия, огнем поцарапанная, но несгоревшая. Страшная книга смотрела злыми, безумными, распутинскими глазами. Не моргая. Аглая Бабушкину Библию боялась.
На Библии всегда лежал аккуратно сложенный в пять раз смоляной, просвечивающий отрез органзы, платок для похорон, прикрывал недобрый взгляд. Бабушка повязала его на голову в первый раз еще девочкой, когда хоронила отца. Отец пришел на последнюю побывку в сорок четвертом, обрюхатил мою прабабушку на память, уехал на фронт. Оказалось, что навсегда. На баяне играл, видный был мужик, с ямочками на щеках, ямочки Аглае от прадеда перешли, так Бабушка говорила. Потом смоляной платок похоронил младшего брата, Генку. Того самого, что крепышом родился от последней побывки отца, а умер спустя двадцать три года высоким, видным красавцем. Столбняк. Бежал к Зинке на свидание, упал, поцарапал колено, через три дня хоронили. Генка, Бабушка говорила, всю жизнь от смерти бегал. Сначала — когда мать в голод выносила. Потом — когда до года протянул на пустой мамкиной груди да на размокших черствых корках хлеба в марле. Орал дурниной, смерть, летающую над ним вороной, отгонял. В пять лет его цыгане украли, да Мишка, участковый, догнал, нашел, вернул. Генка даже испугаться не успел: «Веселый дядя мне вот такой леденец дал!» В шестнадцать так из-за Зинки морду ему тракторист расквасил, смотреть страшно было, будто не кожа лицо покрывала, а домашняя простокваша. Думали, уродом навсегда останется. Нет, отошел, еще краше стал, а Зинка его любила, ой как любила, называла Аистом. Всю жизнь с дьяволом Генка в жмурки играл. Или с Богом. Случайно в этот мир пришел, случайно на тюре вырос, случайно оказался слишком хорош по земле ходить. Смерть его сразу заприметила, глаз положила, да не тут-то было. Двадцать три года он от нее родимой уворачивался, ловко, легко, по-мальчишески. Всю, что была в войну, радость себе забрал и раздавал всем вокруг, просто так раздавал, щедро, не жалея, а ее, радости-то, только больше становилось. Да как от смерти убежишь?! Тут уж неважно, кто из них за тобой гонится, Бог или дьявол, все равно догонят. Бабушка верила, что Генку себе архангел Михаил взял на небо, на салазках мальчонку катать, не успел он нагрешить, не за что его в преисподнюю-то. На похоронах Зинка за гробом шла молча, как утопленница, а когда Генку в гробу уже в яму опускали, вдруг запела. «Еще сады не распускались…» Звонко, ясно, прощалась она с ним так. «В ответ на первое тепло…» После каждого куплета голос ее как в землю птицей падал. «Ая гляжу: знакомый аист…» Все замирали… «Над крышей выпрямил крыло». И снова взмывал, высоко, до сосен. Зинка потом замуж вышла, за хорошего мужика, доброго. Родила ему трех дочек, а последним — сына. «Спасибо, аист…» Назвала Геной. «Спасибо, птица…» Больше всех его любила. «Так и должно было случиться»[39]. Двух старших братьев Бабушка похоронила в срок. Те умерли хорошо, в свое время, один — в семьдесят, второй — в шестьдесят два, мужики-то столько и не живут, считай повезло. Трех сестер не вовремя: двух рак извел, третью — муж. И те, что от рака умерли, легче ушли, по-человечески. Из восьмерых сейчас осталось двое, бабушка и тетя Фекла. Почему тетю Феклу называли тетей, хотя она была форменная бабка, Аглая не знала, приняла как данность, как многое в жизни.