Аглая не запомнила, как дошла до дома.
Плыви, толкай.
Как вызвала лифт и как за ночь проголодавшаяся по человеческому теплу кабина заглотила ее, но, подавившись, выплюнула на седьмом этаже. Несъедобная. Неживая. Холодная.
Плыви, толкай.
Аглая не запомнила, как долго рылась в сумке, искала притаившийся под подкладкой ключ, как наконец нащупала его железное тельце и резко вытащила за уши, будто нашкодившего ребенка из-под стола.
Плыви, толкай.
Не запомнила, как засунула скулящий ключ в дверную скважину, как грубо его дернула и как сама испугалась своей грубости: тише, тише, прости, пожалуйста, я аккуратно, не больно, не больно.
Плыви, толкай.
Аглая не запомнила свою равнодушную радость оттого, что дома все крепко и упрямо спали, что ее отсутствие осталось тайной, как и осталось тайной то, что все в мире переменилось.
Плыви, толкай.
Шалость. Метаморфоз. Превращение головастика в лягушку. Гусеницы — в бабочку. Опыление. Овзросление. Онтогенез.
Плыви, толкай.
Аглая не запомнила, как сердце противилось этой неожиданной взрослости, как колотило ее в грудь, в виски, в живот, как маленький ребенок колотит в истерике мать, швыряя в нее свои яростные, упругие «ятебяненавижу, ненавижу-у-у».
Аглая не запомнила, как тихо забралась на кресло-кровать, легла солдатиком, как пыталась унять мечущееся по телу дыхание, но вдохи и выдохи все надувались и лопались, надувались и лопались внутри нее дождевыми пузырями, а она никак не могла понять, где конкретно они надуваются, прикладывала ладони. Здесь? Нет, не здесь. Здесь?!
Плыви, толкай.
Единственное, что запомнила Аглая перед тем, как вновь выбило пробки: сердце пристегнули к грудной клетке ремнями, как трехлетку к коляске, а чтобы восстановить дыхание, к лицу прижали мягкую резиновую маску, вручив ночи ритмично сдавливать мешок Амбу; перед тем как стало темно и твердо, был кит. «Не твори, Федот, разбой…» Большой. Протекший. Застрявший на потолке. «А возьми меня с собой». И еще что в спальне почему-то пахло не теплом, Бабушкой, Дедом и сонным, одеяльным сладко-пряным мороком детства. «Как внесешь меня в светелку…» А свежим и соленым. Взрослым. «Стану я твоей судьбой»[42]. Пахло озоном. И у озона был не запах дождя, как говорил Гудвин, а вспененный запах черноморских волн, кипарисов, мелких желтых цветов и морской пыли, тонким слоем покрывающей раскаленные на солнце камни.
На лестницу включать предохранитель никто не пошел.
Хорошо, что не пошел.
Это раньше всегда делал папа, когда смотрел до ночи футбол и был настоящий.
Аглая проспала в темноте до утра.
В темноте было черно и душно. Хрипло кукарекала голубица с петушиной головой. Аглая пыталась и никак не могла натянуть на голый живот футболку. На животе вместо родных желтых листьев липы прорастали красные кленовые, вперемешку с ромашками. Шумно гудел сухой без запаха дождь. Что-то кричала, размахивая журналом «Юность», Ольга Николаевна. А рядом курил Гудвин. Он был голый. В халате. И без лица.
«Насморк перешел в гайморит. Жар. Фива. Слово с клоунским именем. Оля, они здесь не говорят „температура". Говорят, у вас фива. Смешно! Голова раскалывается. Здесь тебя лечат, только если ты почти уже умер. Не раньше. Я почти».
Ольга Николаевна перечитала абзац еще раз, схватила со стола синюю перьевую ручку, вырвала из тетрадки листок в линейку, принялась писать ответ — буква к букве, с завитушками и точно выведенными линиями: «Толя, возьми луковицу. У вас же там продают наш нормальный репчатый лук? Почисти, натри на терке, из полученной кашицы отожми сок. Мама так делает. Смешай в равных частях с медицинским спиртом. Есть где достать? Перед тем как использовать, сделай ингаляцию над картошкой. Обязательно свари в мундире. И закапай по две капли в каждую ноздрю. Пипетку в аптеке купи. У вас же там есть пипетки в аптеках? Утром все пройдет…» Ольга Николаевна пробежала глазами написанное. Скуксилась, будто луковым соком капнула в нос не Толе, а себе. Опомнилась, листок отложила. Пока письмо дойдет до Делавера, Толин гайморит уже вылечат. Конечно, вылечат. Не могут не вылечить. Толя драматизирует, как всегда. Он часто в письмах ругается на Америку: «Оля, представляешь, эти дикари дома ботинки не снимают! А метро, какое у них метро! Грязное, оскалившееся, заплеванное. У нас сортиры на Ленинградском вокзале чище». Толя оправдывался. Нет, не оправдывался. Вымаливал прощение. Сам у себя. Предательство. Девятый круг ада Данте. Пояс Каина. Ледяное озеро Коцит.«… В лед был погружен до щек, где стыд является…»[43] «Чтобы здесь попасть к доктору, сначала, Оля, нужно продать почку! Без страховки ты никто, не человек! Доктора еще тут, как бы это объяснить, не наши, индусы да пакистанцы одни. А медсестрами — черные, негритянки… Мамушки. Улыбаются, улыбаются, а что лепечут, непонятно».