Ольга Николаевна Толиным жалобам не верила. Ни один индус, ни одна негритянка не могла напугать человека, которому в советской школе лечили зубы. Когда медсестра приходила забирать их в восьмом классе на осмотр, никто даже с контрольной по физике уходить не хотел. Те, кого медсестра все-таки выцепляла по алфавиту — Авинов, Баранова, Бойко, — шли как на расстрел. «Я видел смерть; она в молчанье села/У мирного порогу моего…»[44] Ольга Николаевна машинально провела языком по зубам, нащупала место нижней правой восьмерки.
Запах паленой кости. Воспаление. Первый больничный за десять лет. Ольга Николаевна вздрогнула. Толю вылечат. Уже вылечили, наверное. Она посмотрела на дату отправки письма на конверте. Сегодня двадцатое, значит, восемнадцать дней назад. Погладила указательным пальцем марки. Gone with the wind. Вивьен Ли — Скарлетт О’Хара запрокинула назад голову и закрыла от блаженства близости Ретта Батлера глаза. Холеный, лоснящийся от геля для волос Ретт Батлер лет на десять моложе оригинала.
Ольга Николаевна любила «Унесенных ветром». Толя еще это помнил. Смена эпох, разбитые судьбы, голод, выживание, неуместность старой интеллигенции в новом мире. Маргарет Митчелл словно не про войну янки с Конфедерацией писала, а про Россию в девяностые. «Это знак, не имеющий больше цены, — / Сохрани его, друг дорогой; / Это символ когда-то прекрасной страны, / Разоренной жестокой рукой»[45]. Скарлетт О’Хара. Альтер эго каждой второй русской женщины. «Я никогда больше не буду голодать!» «Конечно, не будем, Оленька. Ты что?» Мама смотрела испуганно, напряженно, слишком литературная у них девочка вышла, слишком впечатлительная. «Ой, как жить будешь, Оленька, когда нас с отцом не станет?! Но ты не переживай, главное, работай спокойно! У нас дача, доча! Всё вырастим! Мне Танюша семена перца обещала! Сортовая клубника с кулак, яблоки, огромные, с пятилитровую баклажку, кабачки „Черный красавец"». Кто только придумывал названия кабачкам? «Белогор». «Аэронавт». «Ролик». «Черный красавец».
Дача. Их с родителями собственная подмосковная Ривьера. Два месяца положенной по рабочему законодательству летней свободы. Булгаков. Пастернак. Неизвестная лирика Пушкина. Ранний Толстой. Спрятанные под дерматиновой обложкой то ли от глаз папы, то ли от глаз Пушкина «Долина кукол» Жаклин Сьюзан, «Лаки» Джекки Коллинз, «Поющие в терновнике» Колин Маккалоу. Литературный эскапизм. Доступная советской женщине среднего возраста бесплатная психотерапия. Стыдно было такое читать, конечно. Если бы кто-то из школы узнал, Ольга Николаевна сразу подала бы заявление. Но не читать было невозможно. Упоительно, блаженно, залпом, как летом пить запрещенную родителями мандариновую трехкопеечную газировку из автомата: «Еще раз увижу вас у этого сифилизатора, руки оторву! Поняли? Неизвестно, кто эти стаканы облизывал, тут ночью венериков автобусами привозят, Галка рассказывала».
Фильм «Унесенные ветром» был почти так же хорош, как и книга. Она ездила с Толей смотреть его в Москву, в кинотеатр «Октябрь». Огромный экран. Красные кресла. Прекрасный звук. Толя держал ее в темноте за руку. Гладил. Проверял, настоящая ли, его ли. После сеанса заглянул прямо в глаза, нахмурил густые темные брови, спросил: «Ты бы променяла меня на Ретта Батлера?» Какой глупый вопрос, Толя. Зато понятно теперь, почему спрашивал. Он, он ее променял… и даже не на Мелани, а на пошлую мисс Дэвис с лошадиными зубами.
Толя, если совсем честно, никогда в советскую действительность не вписывался. Не пил, не курил, вел здоровый образ жизни. «Вдох глубокий, руки шире, / Не спешите, три-четыре! / Бодрость духа, грация и пластика»[46]. Работал в школе олимпийского резерва по фехтованию. Ольга Николаевна понимала, как ей с Толей повезло, по многочисленным хищным взглядам подруг. «Оленька, а Толя на дне рождения будет?» Красивый. Высокий. Не гулящий. В двадцать девять лет волшебным образом не женатый. Ее собственный Эшли. Такое бывает вообще? «Где ты его отыскала, Оля? Там больше, случайно, таких нет?» В белом костюме фехтовальщика с настоящей, не сделанной из половника, как у Боярского в «Трех мушкетерах», шпагой. Принц Флоризель. Ольга Николаевна сама себе завидовала. Все завидовали. И потому не любили. Слишком они были красивая пара. Неприлично просто. Внушали пустую надежду, что и на жизни двадцативосьмилетней незамужней женщины рано ставить крест. Бесили. А потом Толя эмигрировал. Сначала в Австрию. Из Австрии в США. На время. На посмотреть, как там. Навсегда. Коллеги из школы выдохнули с облегчением. Утешали с таким энтузиазмом, что Ольга Николаевна не знала, куда от них деваться. «Оля, ты все правильно сделала! Конечно, как родителей оставить? У отца же сердце! А школу как бросить? Что? Что там в этой Америке делать?! Ты и языка не знаешь! Анатолий еще вернется, приползет обратно, вот посмотришь!» Ольга Николаевна девочкам кивала, пила хванчкару, тихонько ночами плакала. «Где я любил, где мне любить нельзя…»