— То ль из царских из окон оглашен такой закон, чтобы птицы говорили человечьим языком?..
Боковое зрение щелкнуло и показало насупившуюся Серафиму Сергеевну, мысленно уже отпевающую мечты о линолеуме.
Не твори, Федот, разбой…
Линолеум, актовый зал, Ольга Николаевна спохватилась, нашла нужный текст в журнале и зашипела на сцену, закрывая ладонью-забралом свой говорящий рот от Серафимы Сергеевны.
— Не твори, Федот, разбой… — повторила Аглая, махнув крыльями, и снова замолчала.
По спине под новой шелковой блузкой бежали две крупные липкие капли пота. «Два километра, Маркова, один остался!» Ольга Николаевна выпрямила спину. Пятна останутся.
— Разбой, — хмыкнул Петя и широко улыбнулся.
У Аглаи гайморит, вдруг твердо решила для себя Ольга Николаевна. Фива. Читай, Петя! Читай! Ольга Николаевна тыкала «Юностью» то в Аглаю, то в Петю. Какой сегодня день? Петя, как туповатый тушканчик, повертел головой, промычал: «А-а-а-а-а! Ага!» — и заговорил:
— А возьми, то есть возьму тебя с собой. Как внес…у т-тебя в светелку, стану-у-уе-е-ешь ты твоей, то есть моей, судьбой. Буд…ешь шить, стирать, варить, за обиды не корить, и играть тебе, мне, мне играть на скрипке… — Петя зеленым водяным пистолетом изобразил на плече скрипку, запиликал. — И клопов тебе, то есть мне, нам… морить!
Ольга Николаевна сдвинула руку-забрало. Ухо мэра было на месте. Запекшаяся кровь на месте. Не ушел. Двадцатое… Сегодня же двадцатое. Ольга Николаевна, забыв про пот, прислонилась к спинке кресла. Список несчастливых дней Пушкина. Оных дней в януарии было семь. Первое. Второе. Шестое. Седьмое. Одиннадцатое. Двенадцатое и… Опять кольнуло в боку. «Маркова последняя!» Двадцатое. И Толя уехал в такой день, только в апреле. Березов месяц. Первое число.
— Давай, голубица, пойдем ко мне в светлицу! — Петя обнял Аглаю и, помахав зрителям пистолетом, практически выпихал Аглаю со сцены.
Ольга Николаевна, не обернувшись на Серафиму Сергеевну и кровавое ухо, пригнулась и, сжимая совсем потерявший надежду выжить великий третий номер восемьдесят седьмого года журнала «Юность», ринулась за кулисы.
Настя встретила ее в костюме Маруси, длинном льняном платье с красным кушаком и стразами. Вся светилась.
— Ольга Николаевна, Ольга Николаевна, я готова! Я готова! Дымовой плохо же, да…
Да, Настя, Аглая что-то… Давай, молодец, что уже переоделась. С Богом! — Ольга Николаевна, сама от себя не ожидая, перекрестила Настьку журналом «Юность». Главное — доиграть спектакль, все остальное потом, потом. «Сердце в будущем живет; / Настоящее уныло: / Все мгновенно, все пройдет; / Что пройдет, то будет мило»[52]. Выписать, выписать нужно все эти несчастливые пушкинские дни в году и никогда больше… никогда!
В зале свистели и хлопали. Громко. Радостно. От души. Актеры третий раз выходили на поклон. Аглая сидела за кулисой на том же стуле, где ее со словами: «Ну Дымова, ты чего, а?» — оставил Петька. Аглая, закутавшись с ногами в шерстяной павлово-посадский платок, не двигалась, смотрела перед собой, в пол. Пол порезами на линолеуме косоглазо пялился на нее в ответ. Что ж так холодно? В голове толкались, пихались, придавливая друг друга, валились все не вспомнившиеся реплики сразу. «Ты, Федот, меня не трожь». Одна на другую. «И кастрюлю не наполнишь». Вповалку.
— Дымова… — Ольга Николаевна крепко сжала руки, боялась, что одна из них вырвется и нарушит непреложное правило детей не бить. — Что с тобой случилось… — Ольга Николаевна замолчала, силясь что-то вспомнить. — Аглая! Что произошло? Ты же так хорошо текст знала, и свой, и Петин… У тебя что-то дома случилось? Что-то с папой? Он все еще болеет?
Аглая покачала головой. При чем тут папа? Почему Ольга Николаевна постоянно спрашивает ее про папу? Чего привязалась? Никого больше не спрашивает. Только ее. Если вам так надо, сами его и ищите.
— Аглая. — Ольга Николаевна разжала руки, села рядом. — Ну как ты могла забыть весь текст?! Весь текст! Ты нас чуть… — Ольга Николаевна осеклась, а Аглая крепко зажмурилась, попыталась Ольгу Николаевну выключить.
Щелк. Она их всех опозорила. Щелк. В висках закололо. Щелк. Ольга Николаевна не выключалась. Невыносимо. Это было невыносимо. Навзничь. Дура, дура, из-за которой весь спектакль чуть не…
— Простите, пожалуйста, я не знаю, что со мной… — Аглая сглотнула.
— Ты, может, заболела, Дымова? Зеленая вся… Тебя тошнит? — Ольга Николаевна протянула окольцованные холодные пальцы к Аглаиному лбу, потрогала, в недоумении пожала плечами: — Нет вроде… Ну ничего, ничего, бывает, не расстраивайся, посиди, успокойся, бывает… Со всеми бывает.