Когда Маргарита Антоновна звонко, задорно, выдвигая вперед пеликанью нижнюю челюсть — у нее как будто было больше рта, чем у обыкновенного человека, — спрашивала на уроке: «Any volunteers?», Аглая всегда поднимала руку, первая и единственная. Полина над ней смеялась: «Да, Аглая, тебе нужно быть поосторожнее, иначе Марго испугается, что ты хочешь занять ее место…» Аглая улыбалась. Могла ли Полина знать? А Маргарита Антоновна? Стоило Аглае встретить Маргариту Антоновну в коридоре, в ней автоматически включался режим сверхвосторженности. Аглая широко улыбалась и смотрела на Маргариту Антоновну с полным обожанием, готовая сделать все, что бы та у нее ни попросила, будто чрезмерная вежливость могла искупить то, что она спит с ее мужем. Это ведь так называлось. Она спит с ее мужем. «You are now my lover, A. L-o-v-e-r. Lover[78]. — Гудвин проводил большим пальцем по позвоночнику, повторял: — Lover».
Но Маргарита Антоновна ничего не подозревала. Конечно, не подозревала. Иначе она бы так Аглаю не хвалила: «Outstanding effort, honey! You’ve really gone above and beyond! I’m so impressed and proud!»[79] Ни Ольга Николаевна, ни Вера Валентиновна — никто ее так никогда не хвалил. Аглая краснела, а на следующий урок выучивала отрывок в два раза больше, еще чаще поднимала руку. Считала дни до возвращения Гудвина. Скорее бы, скорее.
Гудвин поймал ее в коридоре. Навис.
— Я привез тебе подарок и… ирисок, A, Honeycomb Toffee — слышала о таких?
Он наклонился к ее уху, убрал волосы. Аглая всегда теперь ходила с распущенными. Ему нравились ее распущенные волосы. И слово «распущенные» тоже Гудвину нравилось.
— Соскучился. Дождись меня после урока. Не уходи.
Аглая не ушла. Поднялась на второй этаж, достала коричневую распечатку «Изгоев», принялась учить. Ей нравилось набивать рот английскими словами, как летом — спелой, почти черной, лопающейся сладким соком черешней. Нравилось, как они ловко косточками выплевывались с той же интонацией, что у Гудвина, не русской, скрипучей, как ржавые железные качели во дворе — ограничители, на таких высоко не взлетишь, — а с английской — качели аргонавтов в бору, американские горки, раз — мертвая петля, и ты уже висишь вверх головой. Аглае нравилось брать каждое слово по очереди, подносить на свет, рассматривать, что там просвечивает, разламывать, пачкая черешневыми чернилами пальцы, ковырять, изучать, из чего у слова сделана мякоть, тонкая ли кожица, червивое ли. Если в слове корчился, изгибаясь, червяк, никак не хотел вылезать из сладкого ягодного морока, Аглая брала словарь, червяков, зацепив ногтями, по одному вытаскивала. По десять раз прописывала слова, что непонятно как писались — каждое второе в этом языке было словарное. Винни-Пух голосом Леонова утешал: «У меня правильнописание хромает. Оно хорошее, но почему-то хромает»[80]. Вела неравный бой с произношением: расшифровывала иероглифы транскрипции, долго разжевывала звуки во рту, как травянистый ревень с дачи, который Дед не умел выращивать, а Бабушка не умела готовить, повторяла вслух снова и снова, пока слово не сдавалось, не становилось своим, привычным, сладким, как Бабушкино домашнее варенье. Аглая червяков не боялась. Папа всю жизнь в холодильнике мотыль хранил, да и сладкую черешню поди найди без червяков. Червяки всегда любят самое сладкое. Каждую ягоду черешни Аглая раздавливала по очереди, а потом съедала, всю — и сама становилась черешневой. В начале года червяков в словах было невыносимо много. Аглая боялась, что они ее сожрут, прежде чем она успеет их всех повыдергивать. А потом червивые ягоды стали попадаться все реже и реже. И она уже могла читать книги в оригинале быстрее Полины, ела черешню горстями, жадно, сочно, свободно. Английские слова ей подчинились: стройно, послушно вставали на странице в понятное и ясное. Им нравилось, что Аглая ими управляет. А Аглае нравилось ими управлять.
79
«Выдающаяся работа, дорогая! Ты действительно превзошла все ожидания! Я так впечатлена и горжусь тобой!» (англ.)