Вот и дом Бернарда Школьникова. Макс выпрыгнул из дрожек. Вечером улица выглядела еще более мрачной и убогой, чем утром. На лестнице было совершенно темно. Макс медленно взбирался по ступеням, зажигая спичку за спичкой. Воняло свиным салом и еще чем-то прогорклым и затхлым. Из-за дверей слышались сдавленные крики, ругань и собачий лай. Несмотря на блатное прошлое, Макс так и не привык к гоям и их обычаям. Он ни разу в жизни не пробовал свинины. Якшался с польскими девками, но ни о какой любви и речи быть не могло. Ему даже разговаривать с ними было противно. Макс любил вкусно поесть, а потомки Исава — крепко выпить. Его тянуло на разврат, а их — на убийство. Он фантазировал о кражах, они — о грабежах. Как ни странно, Макс избегал всякого насилия. Он подавал беднякам милостыню и даже искал справедливости, хотя и на свой лад. И знал, что за все прегрешения придется держать ответ. Когда над ним нависала опасность, он сразу вспоминал о Боге…
Макс постучался, но открывать никто не спешил. Он постучался снова, в этот раз настойчивее. «Они что там, уснули или умерли?» — проворчал Макс, но тут послышались шаги, и дверь отворилась. В полутемном коридоре он увидел девушку, которая показалась ему похожей на фокусницу, из тех, что катаются на бочке, глотают огонь, ложатся голой спиной на доску с гвоздями или стоя гарцуют на лошади и заставляют танцевать медведя. Девушка была с головы до ног облачена в черное: жакет, панталоны, чулки и туфли. Волосы подстрижены в скобку. На ее лицо падала густая тень, но Макс разглядел пару черных глаз, горевших во мраке, будто у кошки. Он чуть не утратил дар речи и только промямлил:
— Здесь живет этот?.. Как его… Который духов вызывает?..
— Пан Школьников?
— Да, Школьников.
— Как вас зовут? — спросила девушка по-польски.
— Макс, Макс Барабандер.
— Ступайте за мной.
Девушка повернулась и беззвучно заскользила по длинному коридору. Казалось, ее ноги не касаются пола. Она привела Макса в ту самую комнату, где он разговаривал со Школьниковым. Здесь тоже было темно. В полумраке Макс различил несколько мужских и женских фигур, одни сидели, другие стояли. Он почувствовал одновременно и страх, и любопытство. Подумал: «Эх, зря волыну не захватил». Из тени вынырнул Школьников в длинном черном одеянии. Подал руку:
— Мы ждем вас.
— Восьми еще нет, — возразил Макс.
— Ну, что ж…
Макс поискал глазами девушку, которая ему открыла, но она куда-то исчезла. «Не трусь, братец, — подбодрил он себя, — весь этот цирк только для того, чтобы у тебя трешку выманить». Приготовленный банкнот лежал у него в кармане жилета. Кто-то указал Максу на стул перед маленьким столиком. Все — тихо, медленно. Гости ходили бесшумно, словно босиком, перешептывались или молча подавали друг другу знаки. Пахло дымом от ароматической бумаги, которую жгут, чтобы перебить неприятный запах. Макс не мог разобрать, о чем они шепчутся, только улавливал отдельные слова на польском. «Что это они, своих гойских мертвецов вызывают? — пошутил он про себя. — Если так, мои еврейские родители здесь не появятся…»
Вдруг одна женщина запела по-польски. Голос — высокий, но с легкой хрипотцой. Напоминает блеяние певчего в церкви. «Еще покрестят меня тут, чего доброго», — усмехнулся Макс. Сначала женщина пела одна, потом начали подтягивать остальные. Казалось, оплакивают покойника. Макса охватила забытая тоска, что, бывало, когда-то мучила его бессонными ночами. Протяжное пение бередило душу, в нем слышалась печаль, которую никогда и ничем не утолить. «Такими голосами и правда можно мертвого воскресить», — подумал Макс. Но что это? Ему почудилось, что он услышал имя Артуро. По его сыну поют христианскую поминальную молитву… «Откуда они знают об Артуро?» — изумился Макс. Он не помнил, чтобы рассказывал Школьникову про сына, а имени точно не называл… Макс замер, напрягая слух. Вдруг опять вспомнил слово, которое недавно уже приходило ему на ум: клепсидра. Что это значит? Где и когда он его слышал? Это по-испански? Только что Максу было смешно, а теперь он еле сдерживался, чтобы не разрыдаться.
Вдруг перед ним возникла девушка, та, которая ему открыла. Она была в том же костюме, но вдобавок набросила на плечи черную шаль. Девушка села за столик, остальные встали вокруг и положили ладони по краю. Женщина, которая оказалась рядом с Максом, взяла его за руки и тоже положила их на столешницу. «Lekko»[65], — шепнула она ему на ухо. Максу уже приходилось слышать о людях, которые разговаривают со столом, в Рашкове таких называли «столокруты». Отец Макса рассказывал, какие чудеса может творить стол, если собрать его на деревянных нагелях, без металла. Рашковский раввин даже говорил, что этим нельзя заниматься, потому что это колдовство. И вот Макс сам в этом участвует. В комнате стало совсем темно. Пение смолкло, и повисла напряженная тишина.