— Наше собрание хотел бы начать с доброй новости. Вольный город Данциг, не признававший нашу власть, коей вы, доблестные мужи, наделили меня, наконец покорился!
Зал одобрительно загудел, разразился аплодисментами. Далее долго и упорно говорили о Статуте Литовского княжества, король только слушал, но уже было понятно, что он со многим согласится, дабы задобрить литовцев. Еще два месяца польская и литовская знать спорили меж собой, но все же внесли положенные изменения. Затем долго говорили о содержании войска для будущей войны, после чего единогласно решили поднять налоги.
Но главную речь, ради которой Стефан и согласился на проведение этого собрания, он произнес, когда окончен был первый день заседания:
— Нельзя начинать войну с московитским дикарем, пока мы не обезопасим наши границы. Как уже многие слышали, в Молдавском княжестве, находящемся под покровительством османского султана, разбойники и казаки свергли законного правителя и объявили господарем своего атамана, некоего Ивана Подкову. Это грозит нам новыми набегами на наши южные земли. Волынь еще не оправилась от татарского набега, самозванцу Подкове нельзя дать возможности закрепиться в молдавских землях. Я уже попросил о помощи своего брата, трансильванского воеводу, и заявляю, скоро казаки будут выбиты из Валахии!
Затаив дыхание, польская и литовская знать слушала своего короля. Обведя зал своими страшными черными глазами, в коих уже загорелся воинственный огонек, Баторий произнес, воздев руку кверху:
— Но хочу сказать главное — лишь совместными усилиями мы сумеем одолеть нашего главного врага!
Курбский огляделся вокруг. Знать вяло поддерживала своего короля — все из-за недавних поражений в Ливонии. И теперь они ждали от своего повелителя победы! Видать, и король перед большой войной надеялся на расположение знати после маленькой победы в Молдавии.
— От дальнейших событий будет видно, удержит ли Стефан трон за собою! — доносился до уха Курбского шепот откуда-то сзади.
"Удержит! Мне, так же как и вам, государь, нужна эта победа!" — подумал Курбский и, поднявшись с места, стал сильнее аплодировать, поддерживая своего короля…
Тем временем в Москве собралась Боярская дума. Царь с наследником, государевы советники, митрополит и бояре обсуждали недавние события, произошедшие в Ливонии. Иоанн был тверд и спокоен, хотя по его бледному лицу и черным кругам под глазами было понятно, что твердость и спокойствие эти давались ему нелегко.
— Новый крымский хан, видать, воюет с далекой Персией по указанию османского султана, — говорил из-за высокого стольца с грамотами Андрей Щелкалов. Он близоруко щурился, когда подглядывал в бумаги, кашлял, оправляя седеющую козлиную бородку. — Но ногайцы пограбили касимовские земли, увели полон и взяли много добычи. Казанская земля волнуется от их своеволия…
Иван Петрович Шуйский, заматеревший, сидел здесь же, в ближайшем месте от государева трона — он был старшим ныне в своем роду. Крепкие руки его, украшенные перстнями, обхватили навершие резного посоха, украшенного драгоценными камнями. Откинув полы атласной ферязи, он чуть склонился вперед, внимательно глядел на Щелкалова. Рядом с ним сидел родич, молодой боярин Василий Федорович Скопин-Шуйский. Когда-то его отец был одним из тех заговорщиков, уничтоживших власть Глинских, а после этого стал главным советником при угличском князе Юрии Васильевиче, младшем брате Иоанна[32]. Полгода назад Скопин-Шуйский получил боярский чин и теперь привыкал к обладанию власти. Он сидел тихо, больше слушал да и по мягкости своей не смел высказывать свои мысли, обычно соглашаясь во всем с Иваном Петровичем.